Культура ВРН

Среди его работ – ряд портретов наших современников: Кеша в «Приходи и уводи» Птушкиной, Кузаков в «Утиной охоте» Вампилова. Одна из последних ролей – Андрюша в спектакле «Танец Дели» по пьесе Ивана Вырыпаева, идут репетиции мольеровского «Тартюфа», где Слатвинский играет Оргона. Он занят в спектаклях творческого Центра «Антреприза» в Доме актера, а еще, как сам говорит – для души – играет в музыкальной группе своего имени «Слатвинский сотоварищи». В общем, тем для разговора накопилось много, поэтому я отправилась в театр для неспешной обстоятельной беседы.

- Я вспоминаю дипломный спектакль вашего курса – «Доходное место» Островского. Это было пятнадцать лет назад…

- Девяносто восьмой год.

- Замечательный был спектакль – живой, нервный, вы были молодые, безумно талантливые…

- Сейчас уже средний возраст.

- И в этом спектакле был нерв неискушенной молодости. Вы сами не знали, что получится, а получилось здорово.

- Терять нечего было, и обратной дороги не было. Делали, что могли. Действительно, спектакль был хороший. Есть видеозапись, и я иногда посмотрю кусочек, и понимаю, что это очень хороший уровень. Для старта это вообще было здорово. Конечно, некоторые вещи я бы сейчас сделал по-другому. Потому что и жизненный опыт абсолютно другой, и всё-таки мастерство какое-то появилось. Не в том смысле, что я – Мастер супер-какой-то. Под мастерством я подразумеваю рабочий опыт, какое-то свое отношение к роли. Но спектакль действительно классный был.

- А волнение остается, несмотря на мастерство и опыт, когда выходишь на сцену?

- Конечно. Это естественно. Мы люди живые, у каждого свои эмоции. И я не верю тем, кто говорит: «Я перевоплотился!». Что значит – перевоплотился? Не знаю я такого понятия. Можно выйти на сцену и создавать какого-то другого человека, но при этом оставаться самим собой. И, как ни крути, у тебя – самого себя – остаются те самые эмоции, ты выходишь к людям, в зависимости от зала на тебя смотрят от трехсот до тысячи людей… Естественно, из зала идет энергия, которую ощущаешь просто физически и испытываешь волнение. Почему многие актеры рано уходят? Потому что они воспринимают эту энергию. Потому что каждый выход на сцену – это стресс для организма. Это выброс адреналина в кровь. Актеры – это адреналинщики, они не могут без выхода на сцену.

- У тебя ведь родители не артисты. Как выбрал такой тяжелый хлеб?

- Да по глупости… (смеется) Я уволился из армии, это был девяносто третий год. Мне было двадцать один, для любого института уже достаточно взрослый возраст, а уж тем более для поступления на театральный факультет. Получилось так, что я после школы полгода поработал на заводе, и меня забрали в армию. А все друзья и одноклассники в основе своей остались и поступили куда-то. Ну, я не в том смысле, что я такой тупой, что не смог никуда поступить, я поступил, но на заочный. Просто мне это как-то было всё равно. Уже когда я надел сапоги с портянками и зеленую форму, я понял, что ерунду какую-то спорол на два года. И поэтому все два года, находясь в подмосковных лесах и кормя комаров, я думал, что отомщу судьбе и всё-таки почувствую себя студентом. А почему на театральный? Учиться четыре года, и всё-таки высшее образование.

- Обычно артисты рассказывают о своем поступлении на театральный какие-то истории: скажем, пришел с другом за компанию, друга не взяли…

- Нет, друга взяли. У меня друг – Саша Щукин, сейчас он преподает, талантливый парень, спортсмен, а тогда он только закончил школу и говорит: «Я поступаю к Виолетте Владимировне Тополаге. Пойдем со мной?». А спрашиваю: «А что туда надо?». Он принес какие-то материалы, сказал: «Вот эту басню выучишь и этот отрывок». Я говорю: «Ну, пошли». А на третьем туре меня убрали. Я особо не расстроился. И тут говорят: «Анатолий Васильевич Иванов набирает себе курс в августе. Попробуй к нему». А уже на экзаменах я познакомился с некоторыми ребятами – с Юрой Смышниковым и другими. И как-то само собой получилось, что мы все пошли поступать к Иванову, ну и меня взяли кандидатом. И порядка трех лет я проучился кандидатом в институте. А уже на четвертом курсе, когда меня взяли в театр на ставку актера, оказалось, что я даже не студент. Срочно пришлось зачетку заводить и сдавать экзамены. Так я стал студентом, будучи уже актером.

- И сразу сыграл Юсова в дипломном спектакле – возрастная роль.

- Всё просто: кто старший на курсе – тому и возрастную роль. У нас был Саша Орланов, царство ему небесное, самый старший, и я. Ему дали Аристарха Владимировича, а мне Юсова.

- У вас был очень дружный курс.

- А просто такая ситуация сложилась: мы нормально общались и с другими курсами, но были как бы отдельно. Актерское мастерство проводили здесь, в театре. То есть нас с первого курса Иванов приучал к сцене, вводил в спектакли, в массовку, чтобы мы почувствовали зал, почувствовали сцену.

- Самая лучшая практика.

- Это как раз та самая школа, которую ни в одном институте не получишь. Тебе могут дать теорию, но когда ты приходишь в театр, то понимаешь, что вся эта теория гроша ломаного не стоит без зрительного зала и без зрителя.

- Я вспоминаю еще один спектакль – «Ревизор». Там ты играл Петра Ивановича Бобчинского. И когда он говорит Хлестакову: «Вы скажите там, что есть такой Петр Иваныч Бобчинский», - что-то царапает…


- «Ревизор» - одна из пьес-обязаловок, которые надо было прочитать в школе, и я прочитал. Я уже тогда смотрел какие-то фильмы, спектакли и думал: «Ну почему он такой идиот?». Ну он же не идиот, он нормальный человек, он просто сидит в этом своем мирке… Есть замечательная песня у Башлачева, когда алкашу снилось, что он покоритель вселенной, путешественник, пират, корсар. И он из-за этого повесился. И Бобчинский – он родился не в то время, не в том месте. Ему хочется чего-то большого, он знает, что он это может. Но его хватает только на ломаный монолог.

- На сцене это было всерьез и по-настоящему. Это твоя идея?

- Да, могу сказать с гордостью. Я попробовал протолкнуть ту мысль, которая мне запала еще в детстве, предложил Иванову, ему эта идея понравилась, и он ее оставил.

- Раз уж говорим о классике – Островский, Гоголь... Чехов – это твоё. Антон Павлович – любимый автор?

- Из чеховских персонажей я сыграл Епиходова, Яшу, Шипучина. А когда восстанавливали на сцене Дома актера «Шутки от Чехонте», сыграл в «Предложении» Степан Степаныча. Чехов мне нравится за лаконичность и за то, что он в мелочах проявляет характер людей. Взять того же Степан Степаныча: мы придумали, что он ходит абсолютно по-домашнему, как Лев Толстой, и ни на что внимания не обращает. У него наверняка есть хорошая одежда, но вот он такой: «А что й-то ты во фраке?». Эти мелочи определяют характер людей. У моего Степан Степаныча много тавтологии, повторений, абсолютно не связанных с мыслью: «Ты, это самое, голуба моя… Опешил!». И это уже характер!.. За что еще люблю Чехова – конечно, за чувство юмора. Не знаю, раньше то ли не умели ставить Чехова, то ли умели, но как-то по-своему… Я вспоминаю спектакль - не буду говорить, какого театра, знаменитого во всем мире – но это очень скучно было.

- Ключевая фраза – чувство юмора. Чехов почему и кажется скучным – не каждому под силу его понять и воплотить.

- Чехов дает замочную скважину. Просто нужен ключик под названием «чувство юмора», совпадающее с чеховским. К сожалению, юмор сейчас падает всё ниже и ниже. Не знаю, почему. Ведь до сих пор существует Жванецкий, Роман Карцев, есть записи, где люди со спокойной маской на лице что-то говорят. Выключи звук – тебе будет непонятно, что он рассказывает, но зал лежит. Вот это я считаю высшей степенью юмора. Когда можно говорить о банальном приготовлении яичницы, но в душе у тебя будут расцветать розы. Юмор – это очень серьезная штука. Походить к нему легкомысленно нельзя. Юмор – как показатель твоего интеллекта. Если ты шутишь ниже пояса, значит, ты там и находишься. Если шутишь про сортир, значит, мозги твои настроены именно на это. Надо быть избирательным. Людей надо образовывать. Зачем в школе существуют уроки музыки? Чтобы человека научить слушать музыку. Но у нас этому не учат. Раньше разучивали пионерские песни, теперь – патриотические, эстрадные. Так же и театральное искусство. Хотя сейчас в наш театр ходит очень много молодых людей. Не хочется думать, что они просто пришли посмотреть на отреставрированное красивое здание. Этот интерес, конечно, есть, потому что у многих детство связано с этим зданием, кто-то ходил сюда смотреть сказки, кто-то первый раз пришел с любимой девушкой. Приятно, что многие молодые люди сейчас стремятся в театр, чтобы что-то узнать. Всем, конечно, не угодишь. Мы не печатное издание под названием «деньги», чтобы всем нравиться. Но есть какие-то традиции, которые живут, несмотря на сложное время – я имею в виду переезд из того здания, привыкание к «новой» старой сцене, идет обновление репертуара, это нормальный процесс, здоровая жизнь театра… Но люди приходят в первую очередь отдохнуть. А вот какой отдых мы им предложим… Можно отдыхать в бане с алкоголем, можно – в цирке со зверями…


- А можно – под «Танец Дели».

- Кстати, моя мама недавно была на этом спектакле, и ей очень понравилось. Обычно, когда понравилось, спрашивают: «Расскажи, о чём?». Про этот спектакль я не буду спрашивать, о чём. Если честно, я сам еще не очень понял. У меня вообще такое впечатление, что как только актер начнет полностью понимать, что, о чём и как в спектакле, этот спектакль надо снимать. Его уже неинтересно будет смотреть.

- Когда знаешь, что мама в зале, волнения больше?

- Волнение существует перед выходом. Это как бросок в воду. Стоишь и смотришь, что будет. Потом закрываешь глаза, шаг на сцену – и ты уже в другом месте. И всё. Главное, чтобы ни что не выбивало из этой штуки волшебной, которая творится на сцене.

- А выбить может всё, что угодно: кашель, кто-то включает мобильник – даже не звук, а просто смотрит на экран…Или такие детали настоящего профессионала не волнуют?

- Это несколько… обидно. Когда в зале сидит человек с включенным мобильником, его же хорошо видно со сцены в темном зале – экран светит в лицо. Смотришь: вроде достаточно неглупое лицо, прилично одетый человек, наверное, воспитан, образован, каких-то вершин в жизни добился. Для меня это всё равно что, как сказал Задорнов: «Вроде хорошо живем, и люди вроде воспитаны, а сморкаются до сих пор на асфальт». Осуждать, конечно, никого нельзя…

- Но напомнить еще раз можно: «Уважаемые зрители, не забудьте включить свои мобильные телефоны после спектакля!». И, кстати, некоторые актеры останавливают действие, когда замечают в зале человека с мобильником и говорят: «Мы продолжим, когда вы закончите».

- Когда к нам приезжал Безруков, а у него бзик по поводу телефонов, он спросил: «Ну, у вас-то, здание такое классное, блокировку-то поставили?». Нет, не поставили. Наверное, это дорого.

- Ну не дороже спектаклей.

- Да и люди нервничать начнут: почему телефоны не работают?


- На концерте в Доме актера, где ты играл со своей группой «Слатвинский сотоварищи», не звонили мобильники. Музыка для тебя – это хобби или расширение рамок сцены?

- Я не хотел, чтобы это было что-то вроде программы «Поют артисты драматического театра». В концерт вошел тот материал, который мне не хотелось бросать. Некоторые из этих песен мы придумали еще в девяностые годы с моими друзьями, когда у нас был свой ансамбль. Мы пытались выступать, но потом жизнь всех развела. А песни остались. Мне они нравятся и просто не хотелось их оставлять. Я их немного поправил – по музыке, по тексту, принес ребятам в Дом актера. И мы работали два месяца – параллельно с репетициями «Танца Дели». В конце концов, решили сделать такой открытый концерт, пригласить друзей, всех, кому интересно. Получилось своего рода путешествие на машине времени – в ту музыку, которую мы когда-то любили и играли. У меня есть идеи, которые связаны и с театром, и с музыкой. Но, чтобы заниматься серьезно музыкой, надо бросать театр и заниматься конкретно концертами, находить директора. Всё серьезное требует серьезного отношения.

- Не надо бросать театр. Ты без него не сможешь.

- Куда же я с подводной лодки… Идеи есть, но один в поле не воин. Не хочется заниматься театрами одного актера. Это всё равно, что прыгать с парашютом и не раскрывать его.

- Сцена – дело коллективное?

- Обязательно. А что ценится больше всего? Ансамбль! Театр – это коллективное творчество. Пусть даже на сцене один человек, но его поддерживает тот, кто включает музыку, выводит свет – огромное количество людей. Они не видны, но без них ничего не получится.

- Если дочка подаст документы на театральный, будешь отговаривать?

- Без меня она этого не сделает. Это очень сложная профессия. В том числе физически. Конечно, мы стараемся, чтобы зритель думал, что это очень легко и весело. Чтобы у человека оставалась в сознании волшебная мысль: «Глянь, хорошо прыгает мужик! Ему бы вагоны разгружать…». Вот чтобы у этого человека оставалось в голове, что есть такая волшебная профессия. Волшебство состоит в том, что мы дарим людям настроение. Я заметил: иногда идешь по улице, а на тебя смотрят и улыбаются. А раз улыбаются, значит, ты доставил людям какие-то хорошие эмоции. Наша профессия вообще доставляет людям эмоции. Если ты сделал что-то хорошее, человек за тебя порадовался, у него хорошие эмоции. Если человек радуется, что у тебя что-то не получается, у него тоже хорошие эмоции. То есть во всех ситуациях ты приносишь хорошие эмоции.