Культура ВРН

Когда бы грек увидел наши игры…
О. Мандельштам

Все здесь необычно и неожиданно: пьеса, ее прочтение, внешнее оформление. Сначала на экране, занимающем почти весь задник сцены, высвечиваются только глаза со смеженными веками. Когда начнется действие, они откроются: « Заглянем в лицо трагедии, /Увидим ее морщины <…>/Заглянем в ее глаза! В /расширенные от боли /зрачки…» (И. Бродский)… Спектакль получился впечатляющий. Немного загадочный, поскольку не во всех деталях понятный.
Хор людей в белых масках и в белых одеждах (отчасти напоминающих медицинские халаты) в медленном хороводе под музыку и чтение стихов движется вокруг длинного, укрытого белой простыней (или скатертью) стола. Присаживаются. Зрителю не видно, для чего. То ли справляют какой-то таинственный ритуал, то ли осуществляют печальную тризну. Кто это? Жители потустороннего мира? Или эскулапы Судьбы, препарирующие человеческие души? Стихотворный текст на экране излагает кровавую историю дома Атридов. На сцене - «Электра» и «Орест» Еврипида (режиссер Михаил Бычков, художник Николай Симонов)…

Камерный театр любит и умеет удивлять. То сделает из вполне реалистической повести Достоевского «Дядюшкин сон» гротескное кукольное зрелище или сыграет непривычную совсем новую «новую драму» (будь то Е. Гришковец или Р. Шиммельпфениг). А теперь вот представил на наш суд ни много, ни мало, саму древность.

Более двух с половиной тысяч лет отделяют нас от Еврипида. К тому же, как известно, античные драматурги создавали свои трагедии для огромного количества зрителей. Афинский театр, по мнению историков (кстати, не самый большой в древней Греции), насчитывал 17 000 мест. Непредставимо! А сейчас драматический материал, рассчитанный на то, чтобы быть доступным целому стадиону, разыгрывается на камерной сцене, в зале, где всего сотня мест. Согласимся: задумано дерзко, поистине, с «безумством храбрых».

Античная трагедия – редкая гостья на российской сцене. Античные сюжеты чаще разыгрывались на ней в более поздних обработках: Ануй, Сартр, Кокто… Это тоже сложная драматургия, но все-таки по проблематике она нам ближе. Доступнее. В античных одеждах здесь выступают наши современники. А в трагедиях Еврипида, наверное, могли узнавать себя современники той далекой поры. А нам зачем? Что нам Гекуба?
За историей Атридов сразу видится сумрачный фон убийств, клятвопреступлений, предательства…Она ужасала еще древних. Интересно, как отнесется к ней современный зритель, перекормленный криминалом и в жизни и на экране телевизора? Удивит эта история его? Поразит? Оставит равнодушным? Что мы хотим, пережить трагедию или развлечься зрелищностью кровавого сериала? И зачем театру ворошить эту древнюю историю, коль скоро на глазах у нас всех разыгрываются отнюдь не менее трагические действа? Над всем этим стоит подумать.
Одна из особенностей Камерного театра: он провоцирует на раздумье. С иных спектаклей уходишь, хоть и довольной, но … пустой. Закончилось зрелище, на сцене были и смех, и слезы, и вроде бы все интересно. Но закрылся занавес, и зрители не без удовольствия устремляются в гардероб, полные другими заботами… Было и прошло. Следа не осталось, хотя вечер, может быть, и приятный. В Камерном чаще всего не так. После спектакля остаются вопросы, сомнения. Снова и снова прокручиваешь в памяти виденное.

Вернемся к спектаклю. Если зачин хотя бы отчасти настраивает на высокий лад, то дальнейшее представление опускает зрителя в подчеркнуто некрасивую повседневность. Место действия лишено не только величия, но даже и благообразия. Уродливые колонны, одна из которых к тому же полуразрушенная и демонстрирует наглядно свое пустое нутро, напоминают то ли храм, то ли дом культуры средней руки. Беспорядочно нагроможденные ящики из под какого-то товара. По ходу действия их передвигают, громоздят друг на друга и по-разному используют. Потом появляются еще железные бочки… Никакой перспективы. Горизонт отсутствует. Задник плотно закрыт. «Воздух выпит», - сказал бы Мандельштам… Тусклые краски. Безотрадно-мрачный колорит нарушается только пятнами струящейся по боковым кулисам крови, да, пожалуй, еще пестрыми одеяниями Клитемнестры и Елены. Неуютный, некрасивый, неустроенный мир, где всем плохо и все плохи

На сцене – Электра (Екатерина Савченко), дочь Агамемнона, убитого собственной женой и ее любовником. Простоволосая, непричесанная, одетая в какую-то хламиду - царевна, насильно выданная замуж за микенского пахаря. В тонких руках два тяжелых ведра. Сгибается под непривычной тяжестью. На лице выражение молчаливо-угрюмой усталости. Горестный рассказ о пережитом. Интонация безнадежности. Равнодушно реагирует на речи навязанного мужа. Мрачно и недоверчиво встречает чужеземца и только убедившись, что перед ней ее брат, оживляется. С появлением Ореста в потускневших глазах загорается огонь. Но огонь недобрый. В нем ожесточение, ненависть, злоба. Она хочет мстить, она требует мщения. Актрисе в этой роли удалось передать все мельчайшие оттенки чувств героини. На наших глазах вялая пассивность первой сцены сменяется лихорадочной активностью. В неутоленной жажде расплаты Электра буквально науськивает своего брата, требует, чтобы тот убил не только Эгисфа, но и Клитемнестру – мать их обоих.

Орест (Борис Алексеев), хотя и уполномочен самим Аполлоном совершить месть за отца, отнюдь не столь однозначно готов к поступку, особенно когда речь идет об убийстве матери. Борис Алексеев играет юношу порывистого, смелого, но не столь безоглядно решительного. Ему свойственны сомнения в правильности задуманного, а потом и муки совести.

Электра и Орест – главный нервный узел трагедии. И главный источник ее внутреннего противоречия. Парадоксальность ситуации в том, что как жертвы они вызывают сострадание и сочувствие. Однако жестокое коварство при осуществлении страшной и противоестественной мести ставит под сомнение справедливость их поступка. Особенно после того, как завлеченная обманом Клитемнестра (Елена Лукиных) отчаянно и страстно пытается отстоять свою правоту ссылками на недостойные и даже преступные деяния убитого мужа. Месть совершилась. Убит Эгисф. За ним после отчаянного сопротивления и криков о помощи и пощаде Клитемнестра. Жертвы стали палачами, а палачи жертвами. Зло рождает зло. Выразительная цветовая находка: при каждом новом убийстве расширяется красное пятно крови на абсолютно черном полу сцены.

Трагедия «Орест», хотя и продолжает мифологическую фабулу «Электры», по сути, самостоятельное произведение. Авторы спектакля соединили два текста в одну дилогию. (Надо признать, монтировка и необходимые сокращения сделаны достаточно бережно и осторожно). В этой части матереубийцы в свою очередь опасаются суда и возмездия. Психологическая ситуация меняется. После содеянного мучимый совестью Орест переживает что-то вроде депрессии, Электра же ни секунды не сомневается в собственной правоте. Неподдельная нежность к больному и полубезумному брату уживается в ней с неостывшей ненавистью и жаждой мщения. Небольшое пространство зала и сцены дает возможность зрителю наблюдать эту гамму сменяющих друг друга чувств. Видно, как ненависть полностью овладевает ими, поглощая и уничтожая все остальные чувства.

…Эти двое еще не остыли после кровавого деяния, они все еще во власти совершившегося. К тому же опасаются расправы над собой. Страх питает злобу, а злоба - решительность. Зреет план мести. Мести всем: Менелаю за то, что не поддерживает их, Елене как изначальной виновнице всех последующих бед и даже дочери их Гермионе. Созревший замысел переполняет их мрачным ликованием. Электра, Орест и Пилад (Дмитрий Карташов) натягивают на себя зелено-пятнистую камуфляжную форму, и начинается пир. Пьют вино прямо из горла бутылки, торопливо закусывают, еда на обрывке газеты. Жуткая сцена: перед нами не герои, а озлобленные бомжи, утратившие человеческий облик. Бывшие мстители и поборники справедливости превратились в бессмысленно жаждущих крови убийц. Им удается заманить Елену. И даже приставить нож к горлу Гермионы (Людмила Гуськова)…
Сцена этого «пира каннибалов» – своеобразная кульминация спектакля. Что будет с героями дальше – уже не имеет значения. Но наблюдать это мучительно.

Неприглядный и даже мрачный образ мира поддержан и другими персонажами. Одна из особенностей этого спектакля в том, что режиссер соединил (или столкнул) в нем две театральные тенденции. Если образы главных героев решены в традициях психологического театра, они объемны, их поведение психологически нюансировано, то остальные фигуры даны в эстетике «театра представления». По-видимому, это – сознательный прием. Каждый из персонажей второго плана выразителен, многие неожиданны. Но это персонажи-маски. Страстная, стремительная и зловещая Клитемнестра (Елена Лукиных) и обольстительно-кокетливая Елена (она же). Лживо-уклончивый Менелай (Вадим Кривошеев), назидательно-скучный Тиндар (Анатолий Абдуллаев), весело практичный Старик – воспитатель Ореста (он же), двусмысленно подобострастный Микенский пахарь (Андрей Новиков), комично-трусливый Фригиец (Юрий Овчинников)… Одежда главных героев практически вполне современна. Зато персонажи фона демонстрируют неожиданную пестроту. (Автор костюмов – Ольга Резниченко). Тиндар одет во френч; костюм Менелая напоминает одежду опереточного князя, Клитемнестра в рыжем парике и экзотическом красно-черном одеянии (тона крови и смерти); Елена – золотоволосая, нежно-розовая с выступающей наружу обольстительной ножкой, в руках зеркальце и… мобильник. Продуманная до деталей пестрота, как пестрота самой жизни в ее историческом срезе.

Можно. конечно, счесть это за глумление над классикой… Вместо гармонии и «спокойного величия» - безобразие; вместо дионисийского взлета страсти – истерика. Но спектакль серьезен. Просто сейчас не те времена… «Я не увижу знаменитой «Федры / В старинном многоярусном театре», - писал когда-то О. Мандельштам…
Меняя античные одеяния - хитон и пеплос - на камуфляжный костюм и майку, театр бросает зрителю прозрачный намек. Может, события и страсти далеких, очень далеких, дней не так уж чужды нашему времени? Может, такое было всегда и везде? При чем тут древний Аргос? В конце концов, разве дело в нем? Трагедия вышла за пределы времени ее создания.

При всем том «Электра и Орест» отнюдь не бытовая криминальная история. Трагический накал в ней сохраняется. На протяжении почти всего действия на сцене присутствует Хор. Четыре женщины с блокнотами в руках, в белых масках и плащах-пальто полувоенного типа (Татьяна Чернявская, Татьяна Сизоненко, Елена Дахина, Людмила Гуськова). Кто и зачем они? Парки? Мойры? Соглядатаи? Протоколисты? Они непрерывно фиксируют происходящее, что-то записывают, в сопровождении странной музыки произнося свои стихотворные партии. Облик этих почти лишенных объема фигур и высокое звучание стиха контрастируют со зрительным образом спектакля. Не вписывается в него. Однако именно их присутствие на сцене не дает воспринять происходящее на ней как банальную историю серийных убийств. Хор не только напоминает нам, что мы в театре, но и сообщает всему действию экзистенциальное содержание

Согласно Аристотелю, трагедия должна возбуждать страх и сострадание. Здесь тоже по мере развертывания действия зрителя охватывает страх, но сострадание, если вначале и появилось, уходит, уступая место отвращению к «победившим». Трагедия не приносит желанного и ожидаемого очищения.

Классический финал обычно означает восстановление нравственных устоев. Happy end спектакля в Камерном меньше всего претендует на это. После всего случившегося почему-то все кончается хорошо, хотя для этого нет никаких оснований. Вместо Аполлона у Еврипида в спектакле появляется человек в официальной одежде госслужащего: строгий костюм, белая рубашка, галстук (Андрей Новиков). Объявляет свою волю: Орест должен жениться на Гермионе, Электра обретет мужа в лице его друга Пилада. Что это? Торжество закона или справедливости? Скорее, причудливо-беззаконное своеволие власть имущего или вынужденное примирение со сложившимися обстоятельствами. А, может статься, больше: ошибка мироустройства? Ответа нет.

Спектакль «Электра и Орест» очень жесткий, даже, пожалуй, жестокий. Бьет наотмашь. Больно бьет. Может, этим старается встряхнуть, заставить взглянуть окрест себя?.. Несмотря на счастливое завершение, ни о какой «благородной красоте и спокойном величии», как принято определять античное искусство, здесь и речи быть не может. Но ведь театр имеет право бросить зрителю своё: «Смотри!»

Как бы то ни было, мы заглянули в лицо трагедии. Ее лицо изменилось, но трагическая суть бытия осталась.

Высокая трагедия сегодня мертва. Точнее, она утратила свою высоту. На смену ей явился трагифарс. И произошло это, скорее всего, потому, что трагедийные ситуации на наших глазах становятся все более и более обыденными. Истина горькая и страшная. Выхода, похоже, театр не знает. Впрочем, его задача – не прописывать лекарство, а указывать на болевые места. Это нам решать, что делать. Но куда-то идти надо. Даже по бездорожью.

Начало обсуждения спектакля здесь и здесь .