Культура ВРН

Об итогах всего театрального сезона говорить не могу: не все сумела посмотреть. Однако поразмышлять над тем, что видела, хотелось бы. Скажу сразу: самым впечатляющим событием для меня стали спектакли Платоновского фестиваля. Не потому, что «наши», воронежские, хуже, а потому, что фестиваль дал возможность приобщиться к разным формам новой театральной эстетики. Принимать их все не обязательно, но учесть те возможности театрального самовыражения, которые в изобилии демонстрирует современный театр, полезно. Встреча с новым неизбежно ведет к изменению и расширению театрального сознания.

Стало совершенно очевидным, что сущностные явления современного мира больше не укладываются в традиционные формы, сложившиеся в русском театре в прошлом столетии. «Четвертая стена» на сцене воспринимается нынче почти как архаика. Хотим мы этого или нет, наступило новое театральное время. Это закономерно. Так было всегда. «Мощная завеса» всегда отделяла эпохи друг от друга. Театр меняется вместе с жизнью. На фестивале были представлены имена знакомые и новые. Удивительной показались и режиссура Льва Додина («Жизнь и судьба»), и творческая смелость Оскараса Коршуноваса («Миранда»), и неожиданная интерпретация известного текста у Римаса Туминиса («Дядя Ваня»), и пронзительный лиризм «Осени моей весны» Резо Габриадзе.

Словом, фестиваль показал те направления, по которым может развиваться современная театральная эстетика, к тому же предложил своеобразный метр-эталон. С его помощью можно измерить и достоинства нашей местной театральной жизни, и ее соответствие современным театральным тенденциям.


Не открою ничего нового, если скажу, что самым заметным явлением сезона в Воронеже стали «Дураки на периферии» в Камерном театре. Это не новость. Спектакль Михаила Бычкова получил хорошую прессу вовне и в городе: на конкурсе «Событие сезона» он был отмечен как лучший спектакль года. Подробно говорить о нем поэтому, пожалуй, не стоит. Удивительный платоновский текст нашел себе в спектакле адекватное сценическое воплощение, а платоновское слово, по-особому корявое и афористично-выразительное, прозвучало в полную силу.

Отрадно, что в Воронеже идет сразу несколько спектаклей на платоновские тексты. Где же им звучать, как не на родине писателя, а сейчас и на родине фестиваля его имени? Творчество Платонова уже довольно давно стало доступным, но приходится признать, что до конца писатель еще не прочитан, ни литературоведением, ни театрами. Впереди еще большая работа по разгадыванию и выявлению скрытых смыслов его творений.

Кроме «Дураков», в рамках фестиваля из воронежских спектаклей зрителям показали еще «Реку Потудань» Воронежского театра драмы в постановке Владимира Петрова. Спектакля, как и открытия обновленного и отремонтированного старого здания театра, ждали долго. К всеобщей радости открытия театра дождались. И это событие стало тоже одним из главных в сезоне. Но сейчас не об этом. Важно, что открылись Платоновым. «Река Потудань» - одно из гениальных произведений мировой литературы - «повесть о любви», как обозначено в программке. Речь идет о том неизбывном чувстве судьбоносной предназначенности двух любящих друг другу, конец которому может положить только смерть. По глубине проникновения в тему рядом с «Потуданью» можно поставить, пожалуй, только «Ромео и Джульетту» Шекспира. Повесть притягивает. Не случайно в рамках одного фестиваля были представлены три «Потудани».

Перед создателями спектакля стояли нелегкие задачи. Во-первых, перевести повесть в театральную форму, во-вторых, показать зрителю то, что, по определению, не имеет конкретного облика – невысказанное чувство. «Невыразимое подвластно ль выраженью?» - вопрошал поэт… В этих решении задач что-то удалось, что-то не совсем.
Одной из очевидных тенденций современного театра является стремление к смешению не только жанровых форм, но и разных искусств. Новые технологии властно вторгаются на сцену, часто расширяя возможности театра. Можно даже предположить, что сейчас наблюдается явное недоверие к собственно драматическому жанру, потому что все больше произведений повествовательной формы вторгаются на сцену и находят там новую жизнь. Постепенно становится необязательным драматический канон, сформулированный Аристотелем, когда действие сначала движется к кульминации, а затем с замедлением устремляется к финалу. Утверждаясь, эти новации приобретают теперь имя: «постдраматический театр». Название столь же парадоксальное, как и «постмодернизм». К «постмодернизму» мы уже привыкли, надо полагать, притерпимся и к «постдраматизму».

Эти новые тенденции отразились и в воронежской интерпретации «Реки Потудани». Владимир Петров был справедливо озабочен сохранением платоновского текста, поэтому для своей постановки выбрал форму литературной композиции с включением разыгранных актерами фрагментов текста, так сказать, театральных «иллюстраций». Чтение авторского текста режиссер взял на себя. В таком решении есть своя логика, тем более что текст от автора был прочитан хорошо, внятно, с нужными выделениями опорных платоновских фразеологизмов. Однако при этом живая энергия театра оказалась приглушенной. Тем более что сыгранные фрагменты не всегда оказывались на высоте платоновского текста. Органичен был В. Бухтояров в роли Отца. Это отметили все. Но не он составлял нерв спектакля. В центре - Никита и Люба (А. Тимофеев и В. Бугрова) – два главных героя. Именно им предстояло передать зрителю глубину, тонкость и целомудренную чуткость взаимного чувства. Но «невыразимое» именно здесь оказалось неподвластным выражению: платоновский диалог сохранен, а содержащееся в нем чувство представлено вполсилы.


Может быть, актеры и не очень повинны в этом. После сексуальной революции последней трети прошлого столетия у молодых людей, по сравнению с их предшественниками, понимание любви изменилось, да и само слово «любовь» претерпело семантические изменения. Не все теперь способны ощутить и понять глубину и характер чувства героя, скажем, в книге Данте «Vita nova» или в «Стихах о Прекрасной даме» Блока. Времена меняются.

Кстати, похожая невосприимчивость отчасти проявляется и в киевском «Счастье», поставленном по той же платоновской повести в Новом театре на Печерске (режиссер Андрей Билоус). По сравнению с воронежским, этот спектакль выглядит более поэтичным, может быть, за счет песенного сопровождения, но больше всего благодаря образу Никиты (Б. Орлов). Актеру как раз удалось передать трепетную самоотверженность чувства героя. Люба же в исполнении Е. Кистень, напротив, на фоне такого одухотворенного Никиты показалась слишком «плотской», слишком приземленной.

Возвращаясь к воронежской «Потудани» можно сказать, что при всей полноте звучания платоновского текста этот спектакль, что называется по-настоящему «не зацепил» зрителя. Жаль, конечно.

В связи со второй премьерой в обновленном здании Кольцовского театра, у меня возникло много недоуменных вопросов. Попробую их сформулировать.

На этот раз на большой сцене Владимир Петров поставил пьесу Аркадия Застыреца «Приручение строптивой» - римейк широко известного «Укрощения строптивой» Шекспира. Застырец почти полностью воспроизвел шекспировскую фабулу, лишь слегка видоизменив диалоги, не нарушая их смысла, просто «осовременив» некоторые реплики. Не буду защищать чистоту текста классика, тем более что сам Шекспир, если верить его комментаторам, именно в этой пьесе приспосабливал старый фарс к потребностям своих зрителей. Выбор пьесы – прерогатива режиссера. Важнее, наверное, другое: чего добивался режиссер этим спектаклем? Для меня это – загадка. Не исключаю, что понять замысел спектакля помешали мне недогадливость или недостаток воображения.

На сцене – театр в театре. Так и у Шекспира. По желанию местного Лорда для упившегося Жука труппа актеров разыгрывает спектакль об упрямой строптивице. С самого начала создатели спектакля (режиссер В. Петров, художник – А. Бугаева, художник по костюмам – Н. Васенина) стремятся избежать эстетизации, обычно сопутствующей оформлению спектаклей из эпохи Ренессанса. Традиционно действие разыгрывается под голубым итальянским небом на улицах средневекового города с его разноцветной толпой. Здесь все иначе. Традиция нарушается, видимо, сознательно. Местом действия оказывается задний двор захудалого трактира, действующих лиц представляют актеры, часто неряшливо одетые, все это исключает всякую мысль о красоте. События в пьесе развертывается вне предметно исторически обозначенного времени. Лорд появляется в грубых резиновых сапогах советского производства, а красавица Катарина облачена в джинсы и, если я правильно запомнила, во что-то похожее на перетянутую ремнем гимнастерку. Видимо, акцент сделан не на историческую конкретность, а на некие явления, общие всем временам и странам. В принципе это можно принять. Но какова же «мораль сей басни»?

Обычная трактовка предполагает состязание двух одинаково сильных индивидуальностей, в котором победа мужчины не обязательно очевидна. В этом спектакле вместо состязания – жестокая борьба. Кто кого? Главные герои откровенно грубы. Петруччо (Ю. Смышников) с циничным удовольствием сообщает: «Скончался мой папаша… Я теперь свободен», а Катарина (Е. Марсальская) настолько всерьез истязает сестру, что за нее становится по-настоящему страшно. В итоге, как и полагается по пьесе, строптивица усмирена и наставляет других женщин никогда не перечить мужьям…

Как это понять? Скорее всего, хотели повеселить публику. Ведь не в самом же деле стремились поддержать домостроевские порядки? И все-таки остается впечатление, будто создатели спектакля задержались где-то в 15-м или 16 –м веке и даже понаслышке не знают о последующих успехах феминизма. А тем уже как-никак более ста лет…


Непонятным осталось и назначение трех огромных гипсовых бюстов, которые с трудом двигают по сцене. Когда зрителю открывается их задняя сторона, видны какие-то металлические конструкции, на них порой взбираются действующие лица. В чем смысл этого театрального «жеста»? Ведь если это есть на сцене, значит, для чего-то это надо. (Вспомним чеховское ружье). Эти фигуры явно утяжеляют спектакль и, несмотря на смешные анахронизмы, когда в реплики героев вторгаются элементы языка современной улицы, вроде: «бомж вонючий», «ни фига», «мне это фиолетово» и т.д., ни смешно, ни весело не становится.

Хочется надеяться, что следующая заявленная премьера в этом театре по-настоящему порадует зрителя.

Просматривая итоги этого театрального года, нельзя не отметить, что новым репертуаром театры нас явно не балуют. Премьер очень мало. Скорее всего, на это есть свои причины. К сожалению, ничего не могу сказать о спектаклях ТЮЗа: не видела их, хотя, кажется, именно этот театр работает интенсивнее других. И еще одно наблюдение - своеобразное «недоверие» к классике. Если исключить Платонова, то можно сказать, что ее в репертуаре наших театров нет. А как показал фестиваль, классика и сейчас может звучать вполне современно.

Впрочем, театр «Шут» готовит к постановке «Короля Лира». Это вселяет надежду.

Посмотрим.

P.S. Небольшое дополнение к сказанному. Не просто дополнение, а дополнение-извинение. Забыла упомянуть спектакль «Перед заходом солнца», поставленный в ТЮЗе режиссером Александром Тарасовым по известной пьесе Герхардта Гауптмана (Кстати, произведение вполне классическое. Опять же каюсь в неточности). Этот спектакль стал заметным явлением в театральной жизни города.

Сюжет драмы часто сравнивают с шекспировским «Королем Лиром»: коварные и неблагодарные дети доводят до гибели своего отца. Но в спектакле громче звучит другая тема, тютчевская: «О ты, последняя любовь, блаженство ты и безнадежность». Любовь стареющего человека и молодой девушки, нежность и обреченность этого чувства прекрасно передали Александр Тарасенко в роли Маттиаса Клаузена и Евгения Жукова в роли Инкен Петерс.