Культура ВРН

В спектакле «Песнь о Матери и Отчизне» Театра Польского из Вроцлава нет линейной фабулы. Выйдя, условно говоря, из пункта А, в пункт В не попадешь, в тот же А и вернешься. Хотя, быть может, тот да не тот: не просто А, а уже А 1. Попутешествуешь еще, глядишь, попадешь в А 2, А 3 и так далее. И перемещение нам, зрителям, предлагается не совсем по кругу, а, скорее, внутри и вдоль некой газообразной массы, например, облака, разбухающего в процессе представления до грозовой, молниями чреватой тучи.

Пьеса, а точнее парафраз, придуманный режиссером Яном Клятой и участниками спектакля на темы поэмы Божены Кефф, представляет собой диалоги и монологи матери и дочери, перемежающиеся цитатами или, скажем так, вольным пересказом избранных мест из произведений, так или иначе засевших в мозгу современного человека, – от древнегреческих мифов и Библии до голливудских блокбастеров. Вместе с литературными реминисценциями в том же облаке вращаются реминисценции музыкальные – от впитанной с молоком матери классики до хитов новейших времен.

Кстати, и движутся, и поют, и, вообще, взаимодействуют в атмосфере спектакля, то разреженной, то сгущенной до предела, актрисы и актер Театра Польского потрясающе. Нельзя сказать, что кто-то лучше, кто-то хуже – хороши все, все, кажется, умеют на сцене всё, о чем мы могли или даже не могли бы помыслить. И, при том, что ощущаешь индивидуальность каждого (каждой), они – ансамбль. Безусловная заслуга режиссера.

Может быть, другие его заслуги, особенно в начале спектакля, представляются не столь явными. Нужно определенное время, чтобы понять, о чем же, собственно, речь (и не в языковом барьере тут дело). То, что пять актрис и актер (впрочем, в женском образе) играют историю взаимоотношений одной и той же матери с одной и той же дочерью, понимаешь сравнительно быстро. Постаревшая мать, прошедшая через ужасы второй мировой и холокоста, терзает своими воспоминаниями, своей требовательностью, своим диктатом, как бытовым, так и нравственным, дочь. Которая, впрочем, тоже в долгу не остается, высказывая мамане все, что о ее поведении думает, по полной программе. Ну и что? Житейская бытовая история, которую какими цитатами, реминисценциями, хоровым камланием не сдабривай, такой и останется. Как писал по другому совсем поводу наш политически продвинутый поэт Дмитрий Быков, «жить не могут друг без друга, а друг с другом не хотят». В чем пафос, брат? И где столь милый душе нашего российского, по крайней мере, зрителя катарсис?

А в том-то и дело, что нет катарсиса. Пафос, да, есть. Он - в смене ипостасей матери и дочери, сколько б ни менявшихся, но связанных одной общей косой, сиречь, пуповиной. Он в ритуальных песнях и плясках всех времен и народов, стремящихся выразить невыразимое и постичь непостижимое. Он в эриниях – богинях мщения, хранительницах материнских уз, существах сколь мифологических, столь и реальных для каждого и каждой из живущих.

Он и в том, конечно, что жить друг без друга нельзя, невозможно - если уж не в пределах Вселенной, то на матушке Земле точно. Он в том, что мы, волей режиссера оказавшись внутри раздираемого газами облака, чувствуем себя его частичками. Где аморфному нашему, летучему нынешнему существованию противостоят совершенно железные обстоятельства: глубокоуважаемые шкафы со скелетами всех тех, кто был до нас, и нашими собственными. Он в том, что, кроме таких вот шкафов, нам нечего оставить в наследство тем, кто будет после нас. И бытовая история, вобрав каждого из нас частичками, раздувается до размеров глобальных, чреватых катастрофой. Вот вам и пафос.

А катарсиса нет. Переполненная электричеством грозовая туча, нависшая по воле постановщика над зрительным залом, разрешается не смертоносными молниями и не живительной влагой, упавшей в благодатную почву, а карнавальным фейерверком, ярким, красочным, но бесплодным ведь.

Минуточку, а почему бесплодным? Ведь мы пришли, мы посмотрели, мы задумались. Да, кто-то, прикинув, скажет: ерунда на постном масле. Кто-то, поразмыслив, произнесет: не моя эстетика. Кто-то поинтересуется: ага, вот так вы намудрили, но что вы конкретно предлагаете?

А я, уж извините, скажу: да здравствует театр, который, говоря о вещах страшных и безысходных, может помочь мне почувствовать, что страшное не так уж страшно, а безысходное не столь уж безысходно. Иллюзия? Да, очень может быть. Так для того мы и ходим в театр, чтобы понять, что уж наше-то с вами существование не столь иллюзорно. Так ведь?