Культура ВРН

Пианист в минувшем сезоне дважды сыграл в Воронеже, каждый раз – большую программу, и вот – новый клавирабенд, как всегда, выстроенный с неожиданной логикой: первое отделение – Гайдн (соната фа мажор, Hob ХVI:29), Дебюсси (прелюдия «Терраса, посещаемая лунным светом»), Моцарт (фантазия до минор, KV 396), Рахманинов (этюд-картина № 5, ор. 39), второе – Скрябин (соната № 10, ор. 70 и соната № 3, ор. 23).

Своеобразное сочетание. За этой кажущейся произвольностью, как бы случайной комбинацией стран, эпох и имён, выступает стройная и остроумная конструкция. Войлочников заставляет слушателей работать – и душой и мозгами. И, конечно, ставит в первую очередь перед собой очень непростую задачу. И берет эту высоту, не позволяя халтурить ни себе, ни публике. Каждый раз – по гамбургскому счету, азартно и честно. Азарт – от молодости, честность – от свойства натуры, это качество невозможно приобрести. С одной стороны, оно – инструмент для совершенствования себя как Музыканта с большой буквы. С другой – не позволяет часто повторять программы, заигрывать их на публике, подменяя искренность чувств пусть громкими, но фальшивыми эмоциями.

В этой программе Войлочников словно пускается в рискованный эксперимент. Сначала очаровательный, полный жизни, ласкающий слух и дающий пищу для ума нескучный Гайдн в сонате фа мажор. Затем – неуловимый Дебюсси. В прелюдии «Терраса, посещаемая лунным светом» пианист очень внимателен к градации звука. Дебюсси, как всякий импрессионист, отличается, с одной стороны, натуралистичностью, с другой – трудностью перевода звука в зримый образ. Для этого исполнитель должен обладать и мастерством, и вкусом, и чувством меры. У Войлочникова всё это есть. Он кружит, завораживает, окутывает, пронизывает звукописью так, что присутствие лунного света становится осязаемым. Финальные аккорды прелюдии – истаивающее сияние – заставляют задержать дыхание, чтобы не вспугнуть чувство ускользающей красоты.

Игра пианиста как раз и отличается этим сочетанием хрупкости и внутренней мощи, логического и интуитивного, аполлонического и дионисийского. Это сочетание несочетаемого формирует свой стиль, свой почерк. Это интересно. И каждый раз рождает ощущение непредсказуемости, свежести. У Войлочникова счастливый дар – погружать слушателя в процесс создания музыки. А он именно создает ее здесь и сейчас, на наших глазах. Вдохновенно и сосредоточенно. При этом не отрезая себя от публики, не отгораживаясь хладнокровием или внешней отстраненностью. Мы словно присутствуем в творческой лаборатории, при бесконечном стремлении к совершенству.

Для Войлочникова важна красота звука, но он стремится к красоте не ради красивости. Пианист исключительно внимателен к тексту. Важнее красоты – живая ткань произведения, сотканная из интуитивных догадок и прозрений, поиска смыслов. В этом поиске нет наигрывания, отсебятины, хотя трактовки пианиста отличаются индивидуальностью и подчас ошеломляют. Как раз такие интерпретации позволяют музыке, написанной два и больше веков назад звучать так, будто она рождена сегодня.

В этом смысле откровением концерта стала фантазия до минор Моцарта (Кёхель 396), задуманная композитором как сочинение для скрипки и фортепиано. Есть версия, что Моцарт ее написал только до разработки, остальное дополнил некто Штадлер, священник и церковный композитор, опустив скрипичную партию. Как бы там ни было, пианисты получили в своё распоряжение еще одну драгоценность. Доводилось слышать разные интерпретации этой фантазии, ее не так часто, но играют – абсолютно по-разному! Моцарт Войлочникова не поверхностный, не порхающий, не легковесный. Всё – от динамики до пауз – на своём месте, в каждом звуке точный расчет и в то же время – свобода, порыв, наполняющие сочинение гения классицизма романтической вдохновенностью, сродни шумановским откровениям.

После такого Моцарта этюд-картина № 5 (Appasionato) Рахманинова воспринимается как продолжение линии сдержанной страстности, сочетания хрупкости и силы, красоты и логики. Один из самых русских композиторов, Рахманинов часто становится камнем преткновения для русских исполнителей в выражении невыразимого, сложного комплекса высоты духа, широты мысли, ностальгии. Что-то распадается, не складывается в стройную картину: получается либо слишком сухо, либо надрывно. Вот это невыразимое как раз удается передать пианисту. Войлочников выстраивает красивейшие кульминации, не захлебываясь в эмоциях, отчетливо декламируя сдержанно-суровую тему этюда. Рахманинов – один из самых мужественных композиторов, не приемлющий сентиментальности, в игре пианиста это чувствуется.

Как здесь не вспомнить о великой русской исполнительской школе. Георгий Войлочников – носитель этой традиции, пример того, что она не застывает, не бронзовеет, как памятник, а по-прежнему остается живой. Педагог Войлочникова в Московской консерватории, Станислав Иголинский – лауреат конкурса имени Чайковского и королевы Елизаветы, учился у Михаила Воскресенского, ученика легендарного Льва Оборина – победителя Первого международного конкурса имени Шопена в Варшаве. А Оборин был учеником великого Константина Игумнова, которому не было равных в красоте звука, говорят, под его руками рояль звучал как человеческий голос. Вот такая замечательная традиция, которая даёт ощущение масштаба и силы для собственной реализации.

В архитектонике новой программы Войлочникова нет случайностей: вместе с пианистом мы проходим путь в два века музыки, полный неожиданных параллелей и аллюзий: от венского классика Гайдна до русского мистика Скрябина – через волнующую красоту Дебюсси, сложную простоту Моцарта, выстраданную патетику Рахманинова.


Второе отделение концерта само равно программе. Две сонаты Скрябина: десятая и третья. Такие разные и именно в такой последовательности. Шепот и переливы Десятой – одночастного потока сознания – концентрируют внимание, не дают передохнуть, властно и требовательно уводят в мир за гранью реальности. К слову, это одна из сложнейших скрябинских сонат, такое впечатление, что для ее исполнения требуется больше, чем две руки. Великолепное пиано. Мастерское туше. Красивейшие протуберанцы вспыхивают и гаснут, сменяя друг друга в причудливом спектакле (о конце времён? о неведомом будущем? «Люди, львы, орлы и куропатки...»?).

И рядом с этой фантастической картиной параллельного мира – героическая Третья. Войлочников изображает здесь не столько «состояния души» (подзаголовок сонаты, немного надуманный), сколько драматическую историю, четырехчастную поэму в звуке. Сколько здесь отваги, непоказного пафоса, благородной романтики! Мощнейшее высказывание. Одно из самых убедительных исполнений, которое можно поставить в ряд с эталонными. Георгий Войлочников – один из лучших сегодня интерпретаторов Скрябина, это подтверждает не только его победа в Международном конкурсе имени композитора. У него есть для этого и технические, и душевные качества, такое впечатление, что его пианистический аппарат специально создан для исполнения музыки Скрябина. Поэтому так естественно желание услышать в исполнении Войлочникова монографическую скрябинскую программу. Тем более есть повод: следующий, 2015-й – год столетия со дня смерти композитора.

Но вернёмся в августовский вечер 2014-го, подаривший столько хороших переживаний. А всё-таки грустно, что этот концерт состоялся не в разгар сезона. Почти домашний, для очень узкого круга слушателей, в небольшом зале Дома композиторов. Хотя зал как раз замечательный – с хорошей акустикой и, что называется, музыкально намоленный. А с другой стороны – как раз такие выступления дают исполнителю возможность сконцентрироваться на музыке. Минимум театральности, работы на публику. Максимальная отдача. Как ответственно нужно относиться к своему делу, чтобы играть такую сложную программу и так выкладываться – в «рядовом» концерте! Вот это и делает исполнителя настоящим. Вызывает уважение, восхищение и желание слушать его снова и снова.