Культура ВРН

«Право на профессию. Кого защищает закон о творческих работниках» - так была сформулирована тема программы. Ведущая – Ксения Ларина – представила участников разговора: директор департамента государственной поддержки искусства и народного творчества Министерства культуры РФ Софья Апфельбаум, художественный руководитель Московского театра «Школа современной пьесы» Иосиф Райхельгауз, актер академического Театра имени В. Маяковского, заслуженный артист РФ Александр Шаврин.

Каждый изложил свою точку зрения.

Софья Апфельбаум:

Эта тема не просто назрела, она перезрела. Последние 5-10 лет любое совещание, любое обсуждение проблем творческой деятельности неизбежно связано с этой проблемой наличия бессрочных трудовых договоров, что, действительно, практически невозможно расстаться с актером, притом что, действительно, худруки у нас, как правило, на срочном трудовом договоре, более того, законодательством предусмотрена возможность расторжения договора с руководителем театра без объяснения причин.
Т.е. они находятся на срочном трудовом договоре, в то время как большинство артистов находятся на бессрочном трудовом договоре. При этом в трудовом кодексе есть понятие срочного трудового договора, оно было введено в 2002 году. К сожалению, перечень профессий появился только в 2007 году. И вот только с 2007 года появилось легитимное право заключать срочные трудовые договора с творческими работниками. Мы понимаем, что большинство творческих работников заключили свои договора до 2007 года. Поэтому на них это не распространяется. Мы понимаем, что пройдет время, через 10-15 лет все артисты станут работать именно по срочным трудовым договорам. Конечно, можно было бы подождать 10-15 лет, чтобы никого не тревожить. Но мы понимаем, что у системы нет этих 10-15 лет, что надо что-то делать, надо эту систему стимулировать к развитию. Ситуация, когда приходит новый руководитель, который отстаивает новую программу перед учредителем, с ним заключается срочный договор на 3-5 лет. Он приходит в театр. При этом люди не только не хотят меняться, но и сопротивляются этому, говорят, что нас устраивает всё как есть, мы еще посмотрим кто кого. И ничего не происходит. Поэтому история с аттестацией не очень работает в драматических театрах. Есть практика, когда люди по суду возвращались. Есть замечательные истории, когда человека увольняли, а в суде… Такая история была в Ярославском театре. Ну как же так, у вас же продолжает идти этот спектакль, у вас играл этот артист. У вас 19 февраля, 28 февраля, 5 марта был этот спектакль. Почему вы не поставили этого артиста? Естественно, судье объяснить, что это режиссер решает, достаточно сложно.
Всё, что будет прописано, будет прописано весьма формально. Будет примерное положение о такой комиссии. Само положение будет писать каждый театр. Там что будет обязательно? Понятно, представители театра, кто-то от профсоюза, по-другому не получается. Наверное, кто-то от учредителей. Т.е. будет, действительно, некая комиссия, которая будет смотреть как на объективные вещи – сколько ролей сыграно, какие это роли, так и каким-то образом пытаться творчески оценить. Наверное, никто не будет читать басню перед комиссией, вряд ли такое будет, но скорее всего, будет просмотр спектаклей.
Если мы говорим про государственные, муниципальные театры, концертные организации (потому что для концертных организаций, особенно филармоний, особенно региональных, это острейшая проблема вот того самого балласта) Вся эта история сделана для того, чтобы стимулировать и, как было сказано в одном из поручений по итогам тех самых встреч, расширить практику заключения срочных трудовых договоров, поскольку очевидно, что творческая работа, она подразумевает именно срочный характер. И история с тем, что у нас 70-80% артистов находятся на бессрочных договорах, она объективно неправильная.

Иосиф Райхельгауз:

Здесь несколько принципиальных вопросов, главный из них кто решает? А кто решает? На него есть прямой ответ – решает художественный руководитель, решает человек, с которым Министерство культуры России или Министерство культуры Москвы заключило контракт. Изначально так случилось. Вам может нравиться Серебренников или не нравиться. Он нравится Капкову, и Капков сказал – делай что хочешь. И он должен делать. Дальше пусть критика пишет, пусть зрители не ходят. Уже полупустые залы. Уже видно, понятно, рассказано. При том, что это очень талантливый человек.
Тем не менее, имеет право начальник его назначить, а он имеет право сказать – с тобой буду работать, с тобой не буду. Здесь очень сильно различаются московская ситуация и провинциальная ситуация, поскольку всё равно в Москве всё положение в театре, всю систему взаимоотношений с артистом решает художественный руководитель.
Инициатива замечательная. Но всё дело в том, кто судьи и в прозрачности этого механизма. И по российскому министерству, и по московскому министерству нужно очень хорошо понимать – мы делаем это, это выглядит так. Потому что сегодня очень многие мои коллеги не понимают, что происходит, и сразу начинают пугаться – всё, что делает министерство, это плохо, всё, что делает управление культуры, это плохо.

Ксения Ларина:

Карбаускис в Театре Маяковского или Туминас в Театре Вахтангова... Тут совпало, нашли какие-то точки соприкосновения с труппой. И получилось, дай бог удачи. А бывает, что не находят. Бывает, что приходит человек в театр и говорит: я этих людей не хочу, я хочу других. А это живые люди, которые часть своей жизни, иногда и существенно большую, отдали конкретному театру. И начинаются страдания, крики… Человек должен понимать, что когда он уволен из театра, когда с ним прерывается договор, прекращается, он не становится нищим. Должен быть какой-то социальный пакет, какие-то социальные гарантии, как это во всем мире происходит. Я уже не говорю о том, чтобы были какие-то отчисления актерские от фильмов, в которых человек снимался, ладно, мы до этого еще не дошли. Но хоть что-то должно быть, кроме перспектив дома ветеранов сцены. Или сколько мы знаем трагических историй, когда люди умирают в полной нищете, никому не нужные, заброшенные и их крысы едят в квартирах.

Александр Шаврин:

Конечно, я против. Во-первых, я помню такую же точно историю, которая была, год 85-86-й. Была вот эта переаттестация в совершенно жуткой форме. Это делалось так. Раз в год собирался худсовет, выбиралось 5 или 6 артистов. Неприкасаемые были только «народные СССР», у нас их было 2-3 человека. Все остальные подвергались этой экзекуции. И вот 5 этих человек кандидатов в делегаты худсовет обсуждал и должен был тайным голосованием двоих отчислить, любых. Это унизительная, отвратительная ситуация, которая давала возможность членам худсовета сводить счеты и открывать всякие мерзости, которые в душе у каждого есть, но тут, пожалуйста, разлюли-малина для этого.
Скандалы в театре, все эти революции вызваны одним обстоятельством – художественной несостоятельностью художественных руководителей. Если человек ставит хороший спектакль, на который стоит лом, никаких революций в театре не будет, как бы он себя ни вел. Всё только в это упирается. Когда плохие спектакли, пустые залы, артисты начинают бунтовать. Вот в чем дело.
Люди годами могут быть в простое. Но имейте в виду, что это они не по своей воле не играют ничего. Просто их не занимают. Мне кажется, не нужно делать эти комиссии дурацкие… Сведется к тому, что уволят из театра двух пенсионерш-старушек, которые получают три копейки, вот и всё.