Культура ВРН

Пламя памяти, или У войны – девичье лицо

- Вскоре началась Курская битва, которая стала моим боевым крещением. Что можно рассказать об этой битве? Я не могу описать, это надо было видеть и пережить.

Девушка читает отрывок из воспоминаний нашей землячки, Ирины Владимировны Яворской, санинструктора, ушедшей на фронт еще девчонкой, в 14 лет. Добровольно. Добровольцы и участницы проекта «ТекстПортал» - спектакля-читки «Сестры», первый из двух показов которого состоялся 6 мая в книжном клубе «Петровский».


13 человек – девушки и женщины – по обе стороны сцены. Пестрые платья, пестрые парадные костюмы. Пестрый по составу и коллектив: студентки, индивидуальные предприниматели, врачи, работники финансовых структур Воронежа. Поочередно выходят то к микрофону, то стоят поодаль. Поочередно проживают минуты времени, пропахшего порохом, разорванного звуками снарядов, когда «гимнастерка пропитана кровью», потому что тяжелораненого нужно забинтовать, прижав к себе. Или когда запах свежего настоящего хлеба и припасенный для тебя кусочек сахара, смешанный с махоркой, – счастье. Проживают, читая отрывки из очерка Андриана Розанова «Полчаса и еще много-много лет», книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо», наконец из отдельных писем и воспоминаний медсестер Великой Отечественной Войны. Всего героинь – тоже 13. «Сёстры» - подарок ветеранам. Им оставляют место в первых рядах, но приходит только один человек – участница блокады Ленинграда. Зато маленький зал практически заполнен молодежью. Тем проще устанавливать контакт со зрителем и передавать ему написанное, как сказал Камиль Тукаев перед началом, «непричесанный и жесткий текст», потому что медсестры – совсем молоденькие. И вспоминают – разное, как и полагается: страхи и комические ситуации, потери и подвиги, первые крещения и первые развенчанные иллюзии:

- Представляете, торчит кость, осколочное ранение, все вывернуто. Я знала теоретически, что делать, но, когда я... это увидела, мне стало плохо. Меня затошнило. И вдруг слышу: «Сестричка, попей водички» Это мне этот раненый говорит. Жалеет. Я эту картину как сейчас вижу. Как он это сказал, я опомнилась: «Ах, думаю, чертова тургеневская барышня! Человек погибает, а ее, нежное создание, видите ли, затошнило». Развернула индивидуальный пакет, закрыла им рану, и мне стало легче, и оказала, как надо, помощь, - вспоминает Софья Константиновна Дубнякова, санинструктор.

У кого-то заметно трясутся руки, кто-то чуть-чуть заикается, кто-то эмоционален, ведь это позволяет текст, а кто-то аккуратно рассказывает, словно разворачивает узелок с содержимым, к которому лучше не прикасаться:

- Когда атака, я с бойцами иду, ну, чуть-чуть позади, считай — рядом. Все на моих глазах... Мужчины закалывают друг друга. Добивают. Доламывают. Бьют штыком в рот, в глаз... В сердце, в живот... И это... Как описать? Я слаба... Слаба описать... Одним словом, женщины не знают таких мужчин, они их такими дома не видят, - выдыхает Нина Владимировна Ковеленова, санинструктор стрелковой роты.


Это эксперимент. Сам текст не предполагает театрализованного действия. Главное – восстановить справедливость, «рубить правду-матку» глазами смелых и отчаянных девчонок и ответить себе на вопрос: «А я бы смогла?». Да и у чтецов собственные ассоциации, связанные с историей семьи. Все они неравнодушные. Поэтому многие признаются, что плакали на первой репетиции. Всего их было три. Никаких проб, текст роздан каждой, и начинается прогон со стремлением учесть замечания режиссера. И все, с кем удалось поговорить, повторяют мысль о том, что они воспитывались на патриотических военных фильмах, песнях, встречались с ветеранами. Но чем дальше война, тем быстрее память теряет свою яркость, история переписывается, искажая события. Поэтому им было важно стать проводниками правды. Напомнить, что война - это страшно, грубо. Что на глазах медсестер раненых хоронят в общей могиле, которую потом могут не найти. Как они «обстреливаются», рискуют жизнью под открытым огнем или тащат 8 часов раненого, прицепленного ремнем к руке. И что все не так красиво, как на кино- и телеэкране. Что юбочки раздали только в конце войны. Что за героизм получали нагоняи – самовольная отлучка. У Светланы из «Инвестиционной Палаты», которая с тремя коллегами работает с Тукаевым второй раз, в войне погибла почти вся семья. Одна из ее героинь рассказывает о том, как чуть не была отправлена в Германию, спасла лишь температура: направили в изолятор, а дальним родственникам пришлось пережить плен вплоть до конца войны. Василиса, студентка факультета журналистики и поэтесса, говорит словами «дюймовочки» - санинструктора Полины Семеновны Ноздрачевой, которая рвется помогать солдатам, потому что мама погибла. Или Яворской, которая пишет стихи – отражение боли и ужаса:

В края вцепившись мертвой хваткой,
Тащу бойца на плащ-палатке.
С высот прямой наводкой бьют,
Снаряды рвутся там и тут,
Сжимает голову в тиски,
А воздух рвется на куски.

Экран позади излучает зеленоватый, красноватый или золотистый цвет или показывает фотопортреты медсестер, изображения приказов и фотографии с поля боя. Появляется и видео с кадрами военных лет. Звучит сообщение о нападении фашистских войск. Все кажется неестественным – так давно это было. Да и разве война может быть привычным делом?

- Бой шел на поле, где была поспевающая рожь. Все было так неестественно. Не укладывалось в сознании. Над хлебным полем грохотали орудия.

Метафора смерти над еще не возникшей жизнью. У каждой из читающих – повязан синий платочек. Синий флажок, возвещающий о духовной победе, о надежде на такого же цвета небо над освобожденной землей. Поэтому в конце спектакля, когда все участницы выходят на сцену, на экране пробегает фраза про то, что синенький платочек – не только символ надежды. Он был на плечах у тех, кто защищал Родину. Теперь это пламя памяти, которое нужно сохранить и передать.