Культура ВРН

Сюита не мажор

Премьеру в академическом театре драмы им. А. В. Кольцова ждали с нетерпением. Известие о том, что "Отель "Беверли Хиллз" ( Калифорнийскую сюиту") по пьесе Нила Саймона ставит молодой питерский режиссер Игорь Селин, ученик Романа Виктюка, вызывало непраздный и легко объяснимый интерес: при отсутствии в театре художественного руководителя каждое приглашение профессионала воспринимается с затаенной надеждой. А вдруг?! Вот случится (пусть на уровне единственного спектакля) нечто знаковое – и обретет театр нового достойного лидера!..
Премьерный показ сомнений не оставил: Игорю Селину эта роль не по плечу. Спектакль, поставленный им на воронежской сцене, можно охарактеризовать нехорошим словом "дурновкусие". Тем обидней, что постановка мыслилась как бенефисная: в одной из главных ролей – бенефициантка Татьяна Краснопольская. Партнерствует с ней (спектакль – дуэтный) Сергей Карпов; оба исполнителя – народные артисты России.

Много дыма – и ничего…

Положа руку на сердце, не только народным – простым артистам играть в "Калифорнийской сюите" абсолютно нечего. Система координат, предложенная создателями спектакля, лишает сценическое пространство главного: жизни. Атмосферы – как ее составляющей. Настроение не задает ни бездарная сценография, ни на йоту не функциональная, плоская и крикливая, картинкой напоминающая сорочье гнездо, в которое обладательница притащила все блестящее-кричащее – "до кучи". По мозгам, глазам и душам зрителей ерзает неорганизованный свет, яркий и тусклый одновременно, достойный подмостков деревенского клуба и мешающий элементарно сосредоточиться на действии. Само действие, шибко смахивающее на бездействие, тоже далеко не на уровне: в пьесе, где о событиях рассказывают больше, чем их показывают, должен ощутимо обнажаться нерв – человека, времени, пространства, чего угодно…

С нервом, как и со светом, не задалось. Зато дыму (натурального) режиссер напустил богато – в избитых традициях дурной, опять-таки, самодеятельности.

Пустоту, обеспеченную отсутствием внутренних (да и внешних) драматических коллизий и прочувствованных лирических состояний, прикрывала безграничная и безадресная суета сует; даже вполне уместная для раскрытия темы музыка казалась избыточной, навязчивой. А ведь музыкальное оформление, органичное сценическому действу, в идеале просто не замечается зрителем. Не потому, что оно – невыразительное. А потому, что, в силу точного попадания в контекст, неотделимо от ткани спектакля. Препарировать такой спектакль никому в голову не придет.

Свадьба не пела, но плясала

Экран, размещенный в глубине сцены (для чего-то едва ли не геометрически обозначены три равно не нагруженных – с психологических позиций – плана: передний, средний и задний), на котором весь спектакль появлялись изображения известных зарубежных актеров прошлого, ничем не помогал происходящему в настоящем. А вот самому экрану это "настоящее" даже мешало; временами хотелось сосредоточиться только на предложениях кинопленки, прелестных и талантливых. Живой план в сравнении с неживым выглядел гораздо механистичней и фальшивей.

Раздражающим моментом увиделось и выступление… не знаю, как назвать: массовки, подтанцовки. Несколько пар, одетых почему-то в свадебные наряды (ну, почему – понятно, но настолько это понимание, в силу своей примитивности, оскорбительно, что я согласна обмануться), оккупировали сцену на два с лишним часа, которые занял спектакль. Какая нагрузка лежала на этих бодрых людях, чем их незамысловатые, даже по меркам дешевой оперетты, хотя и трудоемкие номера помогли спектаклю – осталось загадкой. Не беда, что не всем "танцорам" пришлись в пору их партии (некоторым, впрочем, удались довольно милые, хотя и необязательные, движения); большим злом увиделась хореографическая линия как таковая. Да еще в столь назойливом, мельтешащем, не знакомым с чувством меры варианте. Может, сия напасть – прихоть драматурга? Не самого, заметим, "родного" эстетике воронежской драмы?..

Можно, конечно, самостоятельно ответить на данный вопрос, перечитав первоисточник. Но ни желания нет, ни смысла.