Культура ВРН

Чехов приехал в Воронеж 3 февраля 1892 года вместе с известным издателем А.С. Cувориным «по голодному делу» - жестокий неурожай требовал экстренных мер для спасения людей. Деятели культуры (припомним здесь и А. И. Эртеля), долго не раздумывая, бросались помогать несчастным, надеясь к тому же подвигнуть на более энергичные меры и местные власти.

Выезжая в пораженные бедствием селения, Чехов, несколько дней провел в Воронеже. Может быть, его приезд побудил содержателя театра В. В. Стефановского дать 5 февраля спектакль, весь сбор с которого пошел в пользу голодающих.
Что касается собственно театральных впечатлений Чехова, то о них ничего не известно. Письма, отправленные им из Воронежа, свидетельствуют лишь, что в первый же вечер он видел на местной сцене свой водевиль «Медведь». А затем, находясь в городе, ежедневно посещал театр, что, вероятно, было в какой-то мере оценкой увиденного. Видимо, спектакли, появлявшиеся на сценических подмостках города, который издавна имел репутацию театрального, могли порой хотя бы отчасти удовлетворить вкус тонкий и требовательный.

…Миновало семь лет. Нет, Чехов больше не бывал в Воронеже. Но есть все основания вернуться к «чеховской теме» в связи с нашим городом. Театр в эту пору содержал уже не В. В. Стефановский, а А. А. Линтварев. Он не только был антрепренером, но и режиссером. Причем режиссером новой формации. В потоке ремесленных поделок, неизбежных в репертуаре любого театра тех лет, у него то и дело мелькали пьесы крупных современных писателей. За два осенних месяца 1901 года Линтварев поставил подряд четыре произведения А.П.Чехова: 26 октября - «Три сестры», 2 ноября - «Чайку», 14 ноября - «Иванова», 19 декабря - «Дядю Ваню». Едва ли его подтолкнул к этому спектакль «Три сестры», показанный 27 июня того же года в Летнем театре труппой драматурга и актера Григория Ге. Впрочем, как писал «Воронежский телеграф», он «привлек много публики и явился наглядным доказательством внимания и интереса воронежской публики к произведениям, выходящим из-под пера Чехова». Похвалив ряд актеров (Л.М. Лаппо-Данилевскую - Машу, самого Г.Г.Ге - Андрея Прозорова), рецензент однако пишет о «смутном впечатлении» и «неудовлетворенности», выносимой из зрительного зала.

Соперничество с вполне проходным спектаклем вряд ли могло стать целью Линтварева. Да и слишком твердым орешком была драматургия Чехова, чтобы можно было рассчитывать на безусловный успех. Особого успеха и в самом деле не было. Но Линтварев, по-видимому, отдавал себе отчет в том, что прикосновение к Чехову - это в какой-то мере прикосновение к новой эстетике. Какой именно? Конечно, той, что утверждал на своей сцене недавно возникший, но уже безмерно авторитетный Московский Художественный театр. Ведь его сценический язык в значительной мере сформирован «странными» пьесами Чехова, где спокойное течение обыденной жизни оказывалось для человека иной раз не менее драматично, чем разрушительные катаклизмы. Где не было героев-антагонистов, а антагонистом персонажа выступала сама действительность. Где паузы и незначащие реплики означали порой очень много и создавали особое «настроение», которое прежде всего ощущали зрители и фиксировали критики.

Чеховским спектаклям Линтварева не повезло. Только «Три сестры» удостоились отзыва «Воронежского телеграфа». Но довольно дельный и обстоятельный разговор о пьесе сменяется не всегда внятной скороговоркой, как только речь заходит о ее сценическом воплощении. Впрочем, мы узнаем, что «Три сестры» «разучены старательно и поставлены вполне удачно», что во всем чувствуется «опытная рука режиссера», а многие актеры «вполне справились» со своей ролью (А.Л. Струсь - Ирина, Эллер - Маша, Л.Д.Короткевич - Чебутыкин). Но ничего в рецензии не свидетельствует о стремлении театра хоть как-то постичь специфику чеховского письма.

Более чутким к ней оказался автор петербургского журнала «Театр и искусство». «Почти всеми исполнителями воронежского спектакля достигается гармония, - пишет он, - и они приближаются к грустно-элегическому тону пьесы». Этот грустно-элегический тон (синоним понятия «настроение», столь часто используемого в связи с чеховскими спектаклями) и был, видимо, для Линтварева желанной целью, достигаемой с разной степенью успеха.
Газета «Петербургский дневник театрала», рецензируя поставленный позже Линтваревым «Вишневый сад», по-своему подтверждает это: «...несмотря на прекрасную обстановку, вдумчивое исполнение ролей, которые почти все были переданы хорошо, со сцены веяло не только «грустью чеховской», но и некоторой скукой». Как выясняется из той же статьи, Линтварев ездил в Москву, чтобы посмотреть последнюю пьесу Чехова на сцене Художественного театра «для возможной лучшей постановки ее». Вполне вероятно, что он и раньше видел знаменитые спектакли знаменитого театра, готовясь осуществить осенью 1901 года «своего Чехова».

Что ж, и тогда, и сейчас он, видимо, воспринял минорную тональность, лирическую интимность этих творений К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко как некую доминанту, определяющую весь их смысл и строй. Однако не разглядел, не почувствовал тот внутренний драматизм, то «подводное течение», которое предопределяет не только «тоску от жизни», но и дает ключ к постижению жизни «человеческого духа». А сосредоточенность на «чеховской грусти» приводила иной раз к некоторой скуке, о чем пишет «Петербургский дневник театрала». Однако он же сообщает, что «талантливая художественная картина «барского оскудения» смотрелась с большим интересом». И после «дружных вызовов» Линтварев появился на сцене в окружении всей труппы.

Да и то сказать: в этом спектакле сошлось многое. Интерес к Чехову («Постановка «Вишневого сада», с нетерпением ожидавшаяся нашей публикой...» Уже в 3 часа дня - в кассе ни одного билета...). И бенефис Линтварева, завершавший зимний сезон 1903-1904 гг. И не только это. Всем было уже известно, что Линтвареву не удалось снять театр на следующий трехлетний срок. И хотя ему предстояло провести здесь еще лето и зиму 1904-1905 гг., во всем чувствовалась атмосфера прощания. Публика с горечью сознавала, что теряет человека, немало сделавшего для сценического искусства Воронежа. Линтварев же, негодуя на Городскую думу, отдавшую предпочтение другому, не мог не размышлять о том, что проведенные здесь годы полнокровны и плодотворны и - кто знает? - выпадут ли еще на его долю такие же...

Так что бенефис этот во всех отношениях был совершенно исключительным. И то, что для него выбор пал на новую пьесу Чехова, приобретает особый смысл, воспринимается как некий «символ веры».