Культура ВРН

Хорошо москвичам. Они знакомы с творчеством Филиппа Жанти аж с 70-х годов.  Благодаря Чеховскому театральному  фестивалю они посмотрели все его самые знаменитые спектакли: «Неподвижный путник», «Проделки Зигмунда», «Край земли», «Болилок». Говорят,  бывший кукольник  работает в своей исключительно оригинальной манере уже более 30 лет. И шок, произведенный первым показом спектаклей французского театра «Компани Филипп Жанти», уже давно прошел. А я, посмотрев на нашем Платоновском фестивале его последний спектакль «Неподвижные пассажиры», тоже, кстати, привезенный на Чеховский фестиваль в Москву буквально накануне воронежского показа, долго не могла прийти в себя: «Ой, а что это было?» Думаю,  большинство воронежских зрителей выходили из зала в том же слегка помраченном состоянии.  Во всяком случае, их лица, как я успела заметить, долго сохраняли выражение полного изумления, а глаза очень медленно возвращались в свои орбиты.

Оказывается, возможен и такой театр. В нем нет НИЧЕГО от привычного классического  театра. Думаю, даже среди самых смелых, современных и  новаторских он, пожалуй, не найдет себе места.  Как бы не экспериментировали современные режиссеры с формой и жанром, как бы не расширяли границы театральной условности, какие бы не находили невероятные режиссерские и художественные решения, в нормальном театральном спектакле всегда есть сюжет, есть персонажи, есть мысль.  В спектакле знаменитого парижанина ничего этого нет. При этом зрелище, которое он создает вместе со своими артистами и женой - соавтором и сорежиссером Мэри Андервуд,  фантасмагорически красиво и  завораживающе интересно. Но к реальности оно если и имеет отношение, то очень-очень опосредованное и отдаленное.

Например, совершенно нереально, чтобы по океану носилась огромная картонная коробка с надписью «Осторожно: хрупко», из глубины которой, претерпевая различные метаморфозы по мере появления, вываливались по частям люди с залепленными бумажным скотчем лицами. Сколько их  им еще придется претерпеть на протяжении спектакля, этим странным восьми «пассажирам», возможно, олицетворяющим все человечество, которых только из насмешки можно назвать «неподвижными»! Они не просто постоянно двигаются весь спектакль, они двигаются потрясающе, пластично, выразительно, отточено,  то жестко и механически, как куклы, то красиво и элегантно как танцоры, то пружинисто и  энергично, как спортсмены и акробаты, а то и валятся на сцену, как пустые оболочки без костей,  из которых выпустили воздух.  Такое ощущение, что в том мире бесконечных превращений, иллюзий, разоблачений, метаморфоз, ирреальности, который создает на сцене режиссер, для них нет ничего невозможного. Но, возможно,  все эти метаморфозы и нужны, чтобы показать, что внутри у героев спектакля ничего не меняется,   остается прежним, не двигается.

И чем причудливее фантазии автора, которые актеры театра воплощают  с невероятной легкостью и естественностью, тем устойчивее это ощущение. А фантазии парижанину Жанти не занимать. Сальвадор Дали отдыхает. Маленькие мальчики вылезающие из головы,  кормление собственными мозгами другой живой головы, оказавшейся  в блюде на «борту» коробки, замена всем голов на одинаковые,  превращение героев в маленьких уродцев, заключенных в ячейки картонного «ковчега», мужские роды по принципу куриных с вываливаем из нутра кучи младенчиков,  отрывание этим младенчикам голов и ручек и сплющивание их в плоских куколок на специальном станочке, взрывание небоскребов,  витание в облаках, раздевание догола и упаковывание обнаженных в целлофановые мешки…

Три места действия – океан,  облака и пустыня. Три постоянно повторяющиеся темы – дети, целлофан и бумага. Детское наваждение овладевает странниками, когда после утопления в море-океане  оказываются в пустыне. Сцена буквально завалена  маленькими пупсиками, выскакивающими  то из-под песка, то из под широкой юбки одного из героев. Их нянчат,  кормят, тут же ими играют, ловя сачком, и  отправляют на переработку. Уничтожают. Когда всех уничтожили, их еще больше свалилось на сцену на  маленьких парашютиках. Возможно, это олицетворяло круговорот людей в природе.

Бумага сопровождает наших героев на протяжении всего спектакля. В самых разных видах. Говорят, труппа постоянно возит с собой целый рулон специальной крафтовой оберточной бумаги. Что может быть более непрочным и недолговечным? Оберточная лента, коробки, из неё слеплена Пустыня, ей оборачиваются, укрываются, в неё наряжаются, из неё вылезают как из утробы, ей обкладывают умерших, в ней же танцуют воскресшие. Из бумаги же слеплен самый живописный и выразительный персонаж спектакля - большая кукла с изможденным лицом и застывшим в крике ртом, бегущая сквозь время и пространство, которая сначала представляет из себя   бесформенную бесполую фигуру,  потом  трансформируется в рыцаря в металлических доспехах, потом в офисного клерка, у которого сначала  рука превращается в кости, потом нога, а потом он сам превращается в  бестелесный и зловещий дух  с бумажными же крыльями, танцующий фантастический танец над испуганными людьми. Возможно, это метафора человеческой эволюции. Порыв ветра превращает всех в бумагу и уносит со сцены как мусор. В наступившей тишине и пустоте неизвестно откуда взявшийся  голый пупсик-малыш  жалобно кричит: «Папа!» Такой вот печальный итог с тоненькой нотой надежды. На кого? На Бога?

Целлофан тоже постоянно появляется на сцене. Им играют, затыкают друг другу рот, он летает вокруг, сформировав, наконец,  огромное облако, в котором все плавают довольные и блаженные. Если бы непонятно откуда взявшийся полицейский, спрашивающий у всех документы, да это неожиданное раздевание и упаковывание в опять же целлофановые мешки.  Возможно, это метафора недостижимости рая.

В «Неподвижных пассажирах», - написал сам Жанти, - присутствует политический аспект. Я говорю о кризисе, о торжестве алчности, о крушении утопий, о национальной идентичности, о ношении паранджи…»  Видит Бог, я этого не увидела. Персонажи носят одежду, в которой можно найти детали разных национальностей – это да, говорят и поют на разных языках, включая восточные, где-то промелькнуло имя Анны Политковской и Андрея Платонова и слово «терроризм».  Но в том-то и дело, что в том новом виде театрального искусства, который создал Жанти, синтезировав, сплавив воедино театральное действо, цирк, пантомиму, клоунаду, танец, пение, живопись, музыку, поэзию, кукольный театр, нет места ничему конкретно-историческому и злободневному. Бессмысленно искать в нагромождениях метафор и  образов ОПРЕДЕЛЕННЫЙ смысл.  Связь между ними и ассоциациями, которые они могут вызвать, сознательно до такой степени отдалена, что лучше её и не искать вовсе.   Хотя предельно свободная форма позволяет вложить в них все, что угодно.  Это лишь образы, свободно рождающиеся даже не в сознании, - в подсознании их создателя. Жанр спектакля – сон. Недаром же Жанти и Мэри Андервуд годами собирают свои сны, чтобы однажды извлечь из них  будущее  действо. Понятно, что такой театр и такой жанр требуют особого языка. Это язык  поэзии. А он у каждого поэта свой.  Именно поэтическая образность дает Филиппу Жанти небывалую свободу самовыражения.

Но, как мне кажется, еще больше язык театра французского волшебника сродни музыке. По своей симфоничности, предельной условности, абстрактности и субъективности.  По-моему,  спектакль можно смело назвать театральной визуализацией   той великолепной и  интересной  музыки, которую написали композиторы  Анри Торг и Серж Уппен и которая сопровождает весь спектакль, являясь его важнейшей составляющей. Эдакая театрально-художественная медитация, материализация чувствсоздателя под музыку. Только одно и можно сказать о спектакле  с определенностью: чувство, которое владеет Жанти – безысходность. Это глупое, нелепое, иногда смешное, иногда жалкое, часто жестокое и безжалостное, обуреваемое всевозможными страстями и совершенно не меняющееся человечество должно исчезнуть.

Остается  только удивляться, что искусство сегодня достигло столь высокого уровня, что  может решать художественные задачи такой  невероятной сложности.  Правда, я думаю, повторить Жанти  нельзя. Да и не надо. Боюсь, что ему самому нелегко создавать каждый раз что-то новое в том же духе. Подсознание ведь тоже конечно. Недаром, как выяснилось, «Неподвижные пассажиры» - это более современная интерпретация его спектакля «Неподвижный путник», созданного 15 лет назад. Многие московские критики отмечают, что в  творчестве Мастера ощущается определенная усталость. Но оно настолько расширяет наши представления о возможностях театра, о богатстве его палитры, о беспредельности выразительных средств, что, кажется, увидев спектакль Жанти, уже невозможно воспринимать традиционное современное театральное искусств так, как раньше. Я даже не знаю, что теперь будут делать наши воронежские театральные мэтры?