Культура ВРН

Бывает, что, стремясь к первозданной чистоте, с водой выплёскивают и ребёнка. А в некоторых случаях единого первоначального авторского варианта просто не существует. Один из ярких примеров – опера Жоржа Бизе «Кармен», которую автор переписывал несколько раз уже в ходе репетиций первой постановки в 1875 году. Потом из партитуры убрали диалоги, заменив их речитативами, а позже отказались и от них.

Однако авторы новой долгожданной воронежской версии «Кармен» диалоги, призванные смягчить драматургические повороты, вернули, причём, на французском языке. Теперь публике стало намного легче понимать происходящее на сцене. С французским, правда, у неё не очень, как, впрочем, и у артистов. У хористов – особенно (какая-то нижегородско-французская каша во рту). Вообще такого неубедительного, робкого хора в воронежских оперных спектаклях не было давно. Неприятный сюрприз.

Жаль, не первый и не последний. А главный – неожиданно неубедительное музыкальное решение от замечательного маэстро Феликса Коробова. Но на премьере он гремел оркестром, заглушая солистов, предлагал диковинные темпы, за которым певцы едва успевали (а иногда и нет). Тонкости, изысканной нюансировки, всего того, что составляет суть искусства, увы, продемонстрировано не было.

Перед началом спектакля я предполагала, что уж за музыкальную часть волноваться не придётся. К сожалению, ошиблась.

На заглавную партию театр назначил молодую певицу Марию Бойко. Она позиционирует себя как меццо-сопрано, но звучит как типичное сопрано, которому низкие грудные ноты не нужны по определению. Да, в партитуре написано, что Кармен может исполнять и сопрано, но:

1. Этому решительно противился сам композитор;
2. Сопрановый вариант был опробован и отброшен мировой практикой как неудачный.

Почему непременно меццо? Да потому, что Кармен в опере (не будем сейчас углубляться в первоисточник – новеллу Проспера Мериме) – яркая роковая женщина, для которой свобода – превыше всего. Глубокая, многогранная, страстная натура. Эту партию исполняли Обухова, Образцова, Архипова, Синявская, Гаранча… А какие меццо-сопрано выходили на сцену Воронежской оперы! Мы помним и Лидию Кондратенко, и Эмилию Светлову, и Юлию Данилову, и Ирину Монастырную…

А какая Кармен в новой постановке Феликса Коробова и Татьяны Миткалёвой? Увы, никакая. Ноты берёт, а за душу – нет.

Тогда невольно возникает сакраментальный вопрос – зачем и о чём? И обращён он к создателям спектакля. В первую очередь, – к режиссёру-постановщику Эрии Ахо (Татьяне Миткалёвой). И ещё хотелось бы спросить у неё: «В какую страну и какую эпоху перенесено действие «осовремененной» оперы?». Определить самостоятельно не получается – ни колорита, ни духа, ни конкретных примет, за которые можно зацепиться. Только не надо говорить, что это модное «вне времени», потому что за таким ответом нередко скрывается профессиональная беспомощность режиссёра и художника-постановщика. У которого «вневременье» доходит до того, что летом в Севилье лежит снег. Или это кучи пепла от извержения Везувия?

Режиссёрское решение основано на суете. Бесконечные необязательные перемещения и пробежки, странные телодвижения при едва заметной жизни духа в спектакле раздражают и отвлекают от главного, а, скорее всего, как это ни прискорбно, маскируют его отсутствие. Видимо, ту же роль исполняет реквизит с явными симптомами гигантомании, декоративные панели, которые начинают двигаться в те кульминационные моменты, когда всё внимание публики должно быть сосредоточено на героях. Наличие претенциозных элементов сценографии, за которыми прячутся постановщики, лишь подчёркивает отсутствие внятной концепции и стиля. Решили ли авторы спектакля сами для себя: о чём они говорят со зрителем, что хотят до него донести?

Спектакль в целом решён в унылой песочно-серой цветовой гамме, что подчёркивается ещё и костюмами Екатерины Куколь. В её версии – не работницы табачной фабрики, а труженицы борделя, не испанские контрабандисты, а чикагские гангстеры. Форма солдат – опять же «вне времени». Просто нечто цвета облегчённого хаки.


В это нечто одет и Дон Хозе, чья роль поручена молодому певцу Леонарду Лансу. Наверное, надо похвалить его за первый выход на сцену в главной партии, но лучше обладателю приятного лирического тенора было бы начинать с Ленского или Лыкова.

Эскамильо в исполнении Фёдора Костюкова в самых патетических местах не хватает тембра и «мяса». Артист в последнее время показал удивительный прогресс, но эта партия – пока ещё не его. Приходится согласиться с известной оперной певицей (меццо-сопрано), присутствовавшей на премьерном спектакле 16 декабря. «Это не их песни», – лаконично выразилась она об исполнителях главных партий. На своём месте были Микаэла (Александра Добролюбова), Моралес (Игорь Горностаев), но это всё-таки не их бенефис.

Особо стоит сказать о хореографии Алексея Расторгуева. Типичные вставные номера межеумочной балетной школы. Вспомнились слова великого Сен-Санса, считавшего добавление балета в оперу «пороком» и всегда удивлявшегося, почему вдова Бизе позволяет это делать.

И под занавес – о финальном акте, который вызвал, мягко говоря, недоумение. В новом спектакле воронежской оперы хор и миманс наблюдают не за схваткой тореадора на арене цирка, а за трагической развязкой роковых отношений Кармен и Хозе. Кажется, сейчас созерцатели сцены убийства героини вынут свои смартфоны и начнут снимать происходящее на камеру. При этом между делом они умудряются сообщать о происходящем на арене, хоть и повёрнуты к ней задом.


Последним штрихом, призванным отвлечь от трагической развязки истории, становится циклопическая туша быка, появляющаяся на авансцене благодаря поворотному кругу. Вот, оказывается, что в спектакле главное! Актуализация повестки дня – поддержка движения Animal rights movement.

А Кармен… Зачем она?

P.S. В ходе представления не оставляло ощущение, что спектакль слеплен на скорую руку и сшит на живую нитку. А билеты-то проданы. Зритель не виноват в том, что театру не хватило времени.