Культура ВРН

Спектакль начинается с появления двух актёров на сцене, переговаривающихся между собой, а потом обращающихся к залу. Они рассказывают о том, что роман Фёдора Михайловича большой по объёму, и в нём много персонажей. Поэтому выбраны только некоторые эпизоды из романа, а каких-то персонажей решили и вовсе сократить.

И вот первый вопрос: по какому принципу выбирались эпизоды и сокращались персонажи? Кто читал роман, с трудом поймёт логику происходящего на сцене, а кто не читал, так тем совет – прочитайте. Ибо спектакль не имеет ничего общего с произведением Фёдора Михайловича. Всё, от начала и до конца, что мы видим, это перевёрнутые с ног на голову смыслы романа. На сцене Воронежского ТЮЗа воцарился Анти-Достоевский.

Сам спектакль напоминает исполнение симфонии Чайковского на одной балалаечной струне. Роман Достоевского многолюден, многослоен, многоголосен, полифоничен по Бахтину. В спектакле же Кочеткова точно нет многоголосия смыслов. Да и сценического многоголосия тоже нет, если не брать в расчёт хоровое пение. Просто вставной номер. Вышли – спели – ушли. Никак и ни на что это пение не повлияло. И что оно значит? Где-то у кого-то подсмотрено?

Но вернёмся к сокращению персонажей. Под топор создателей спектакля попали, малозначимые персонажи, имён которых мало кто вспомнит, но зачем тогда сохранены Утопленница, Чахоточная, Те, кто убирают за другими, Будущая жертва, Следователь? Их краткие появления на сцене не придают ни смысла, ни внятности действию. Они никак не влияют на главного героя (Убийцу), ни на его поступки, ни на его мысли.

И здесь нужно обратить внимание на то как обозначены в спектакле действующие лица (по программке): Убийца, Будущая жертва, Друг убийцы, Мать убийцы, Сестра убийцы, Жених (чей? Почему не Жених сестры убийцы?), Отец проститутки, Проститутка, Следователь, Самоубийца, Чахоточная, Утопленница, Те, которые… Но почему-то, Поленька, хотя по логике – Сводная сестра проститутки, и Настенька (Прислуга Убийцы). Весьма странный список. Ощущение, что это список тех, кто пребывает в одном из кругов Ада, наверное, в полуторном. Или все это представляется неким сборищем демонов или инфернальных сущностей, выбравшихся на поверхность, чтобы совершить свой тёмный обряд.

Сценография и костюмы Лилии Хисматуллиной работают на усиление ощущения присутствия потусторонних сил. При появлении очередного участника действия за его спиной опускается штанкет с неоновой подсветкой. Словно лампа сканирующего устройства в копировальном аппарате. Что она делает? Копирует бессмысленные сущности на земле, или определяет свой-чужой?


С костюмами прослеживается удивительная тенденция – их можно использовать в другом спектакле. Но только в очень конкретном, по произведению Шолома-Алейхема.

Всё, что мы видим на сцене, сутью уподобляется Чёрной мессе. Там, где у Достоевского говорится о любви, в спектакле она подменяется похотью. Сцена, где цитируется текст Евангелия от Иоанна (11:39-46) о воскрешении Лазаря, дополнена попыткой совокупления Убийцы и Проститутки. Из Сони Мармеладовой режиссёр сознательно делает Проститутку, в лучшем смысле этого слова. Там, где у Достоевского внутри Раскольникова идёт мучительная борьба, Убийцу в спектакле захлёстывает непомерная гордыня.

Евгений Кочетков уже не в первый раз занимается сознательной деконструкцией текста. Вырезая, переставляя, переписывая исходный текст, он, во-первых, его вульгаризирует, а, во-вторых, меняет первоначальный смысл. Это попытка уйти от острых вопросов оригинала, спрятаться за деформированный текст. Так было и в первой постановке режиссера в ТЮЗе ("У ковчега в восемь", а "Нос" и "Выстрел" можно и не брать в расчет, там от авторов ничего не осталось), и в нынешней. Вот и второй вопрос: откуда такое желание разрушать?

В спектакле "Преступление и наказание" режиссёр не предлагает новую интерпретацию персонажей, не ищет смыслов, он ломает сюжетную структуру, переворачивая всё с ног на голову. История Раскольникова перестает быть историей раскаяния. Сознательно отрубив начало и финал романа, режиссёр убирает из спектакля и Преступление, и Наказание. Может быть тогда стоит назвать спектакль "Криминал и воздаяние", и уж точно обозначить, что это действие по мотивам романа Достоевского. Но никак не сам роман.


Убийца (Родион Раскольников), в исполнении Игоря Скрынникова, получился человеком дёрганым, нервным, без капли сожаления и сочувствия. Вся пластика актера говорит о его самомнении, его ломает и выворачивает. А в конце он неохотно склоняет голову, но не на плаху. В наказание он не верит.

И хотя это совпадает с описанием, которое даёт ему в романе Разумихин, на сцене у Раскольникова полностью отсутствуют две черты – великодушие и доброта. Скрынников играет своего персонажа одной краской. И нет в спектакле никакого противостояния Убийцы (Раскольникова) и Следователя (Н. Байбаков). Есть комический дуэт. А если им дать в руки гитару и концертино, то, глядишь, они запоют куплеты. Нет никакого противопоставления и с другими, все персонажи спектакля из одного сонма грешников. Они сбиваются в одну кучу, исполняя то песню, то конвульсивно дёргаясь. Им холодно и страшно в мире, где нет даже намека на Покаяние, Прощение и Любовь.


Воронежский Государственный театр юного зрителя.
Преступление и наказание (эпизоды из романа).
Инсценировка Екатерины Поповой и Евгения Кочеткова.
Режиссёр Евгений Кочетков.