Культура ВРН

За всю свою историю Воронежский театр юного зрителя обращался к творчеству Уильяма Шекспира только один раз, в сезоне 2009-2010. Режиссёр Владимир Гранов поставил спектакль «Ромео и Джульетта». В нём участвовали некоторые актёры, занятые и в новой постановке. Попытка не имела оглушительного успеха, и спектакль просуществовал недолго.

В первый день сентября и юбилейного шестидесятого сезона Воронежский ТЮЗ представил премьерный спектакль «Ромео и Джульетта» в постановке заслуженного артиста РФ Александра Огарёва. Труппа театра под предводительством режиссёра, словно армия ландскнехтов во главе с Валенштейном, пошла на штурм крепости под названием «Шекспир». Но надо помнить, что, по мнению Гегеля, история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса.

Поразительно, и у Владимира Гранова и у Александра Огарёва постановки в Воронеже были вторыми работами с трагедией Шекспира. Конечно, у Огарёва спектакль не тянет на фарс, по крайней мере, с первого взгляда, но, по сути, это и не трагедия. Режиссёр определил спектакль как «историю о красоте и любви в двух актах». Что было красотой и что с любовью, мы и попытаемся понять.

Акт первый. О красоте.

Спектакль больше напоминает картинки в калейдоскопе – яркие, неповторимые, каждый раз новые при очередном повороте. Но все знают, что узоры получаются благодаря множеству зеркальных отражений, а основой для них являются разноцветные кусочки стекла, не обработанные и никак не соединяющиеся друг с другом. И всё, что мы видим, – это иллюзия, этого нет на самом деле. Так вот и на сцене Воронежского ТЮЗа был не спектакль, а его иллюзия, отражение множества разрозненных и плохо обработанных фрагментов.

Автор сценографии и костюмов Ирина Бринкус делает с Огарёвым уже не первый спектакль. И использует, примерно, одни и те же ходы. Взять для сравнения спектакль Липецкого Академического театра драмы имени Толстого «Горе от ума». Та же видеопроекция, такая же выгородка. В Липецке на выгородку проецируются картины известных мастеров, в Воронеже яркие аквариумный рыбки и фрагменты иконописи и фресок. Но в самом начале были всё же аквариумные рыбки. Зачем и почему они появились в воронежском спектакле, в чём их смысл? Во-первых, это красиво. А так как история о красоте, то этого объяснения вполне достаточно.

Основным элементом декорации стали два фонарных столба вполне современного вида и скамейка с навесом и светодиодный подсветкой, что-то в духе оформления пространств общественного пользования. А дальше – опять видеопроекция, но будь то готические окна или арочные окна эпохи Возрождения, это всего лишь фрагменты несуществующего целого.

С костюмами персонажей ещё проще, их можно использовать в любых спектаклях по пьесам Мольера, Лопе де Вега, Карло Гоцци, того же Шекспира – ни времени, ни образа, ни стиля. Иногда появляется некая индивидуальность, как костюм Джульетты, чёрный с золотом, но это ничего не значит. Как говорится: не нравится белый, наденьте чёрный. Но красота, помимо внешнего проявления, должна иметь и внутреннее наполнение. А вот с содержанием в спектакле проблемы, ещё большие чем с оформлением.

Акт второй. О любви.

Любви в спектакле нет. Никто никого не любит. Все говорят о любви, но её проявления в виде страсти у молодых (сцена в церкви, где Ромео и Джульетта катаются по полу) или же абьюза со стороны сеньора Капулетти ко всем своим домочадцам (жене, дочери, кормилице) вызывают недоумение. При том, что мы знаем: и Ромео, и Капулетти любят Джульетту. Один как пылкий влюбленный юноша, другой – как отец. Но любовь принимает странные формы что у одного, что у другого. И у Париса (О. Бондарь) странная любовь: мёртвую Джульетту он любит больше, чем живую. Придя в усыпальницу, где лежит бездыханное тело Джульетты, Парис в белой фате исполняет песню битлов Michelle. После усаживает рядом с собой Джульетту и только появление Ромео не даёт закончится этой сцене неподобающе. Но Ромео подхватывает из рук Париса упавшее тело своей жены. И завершает не доделанный до конца ритуал глумления. Он исполняет Last Dance with Mary Jane. Но не песню, а именно танец.

И здесь надо разбираться, что и почему произошло со спектаклем. Куда делась любовь, где красота и почему режиссёр пошёл на упрощение смыслов.

Режиссёр смело сократил текст пьесы. Отсекая первые сцены, где происходит вся экспозиция, обозначаются отношения между персонажами и где есть завязка всей истории, он обрубил все связующие моменты сюжета. Зритель не видит стычку слуг Монтекки со слугами Капулетти во главе с Тибальтом. И не узнает, что Тибальт был оштрафован, и это его разозлило, и поэтому он жаждет отмщения и крови. И только если зритель хорошо знает пьесу, он сможет понять, почему Тибальт (А. Надточиев) на балу так возбуждается при виде Ромео, а его дядя, глава семейства Капулетти, наоборот, пытается погасить конфликт в самом начале, хотя он должен быть главным врагом Монтекки. И вот Тибальт идёт искать Ромео для расправы. В итоге убивает Меркуцио, даже не родственника Ромео, и сам погибает от руки Ромео.

А дальше запускается череда трагических событий. Итог известен всем – ещё три трупа. И над этими ещё не остывшими телами происходит заседание городского совета во главе с Князем Вероны (С. Смирнов). В заседании принимали участие: Капулетти и их приближённые. А где же Монтекки? Где прощение и клятвы о вечном мире? Где золотые статуи Ромео и Джульетты, в конце концов? Режиссёр решил отрезать не только начало пьесы, но и конец. В итоге: Ромео - сирота! Нет у него ни любящей матери, ни влиятельного отца. А сироту может обидеть каждый. И теряется смысл, не то что некоторых сцен, а всего спектакля. За что погибли дети?! И что их смерть значила для других?

В таких случаях всегда хочется сказать, если режиссёр умнее автора, то пусть он сочинит свою пьесу. Но ведь нет, берут великую драматургию и делают из неё скучнейшее повествование. А для того, чтобы хоть как-то оправдать беспомощность постановки, вставляют свои "гениальные" находки. Ко всему вышеперечисленному, чего только стоит курящий сигарету оторванной человеческой рукой аптекарь. "Аптекарь, дай мне яду!" Это обязательно для спектакля, пусть и с маркировкой 16+? Это уже не смелость, это глупость.

Опять же, возвращаясь к калейдоскопичности спектакля: в нём то звучит английская речь в диалогах Ромео и Джульетты, то исполняются испанские танцы, но действие происходит в Вероне (область Венеция, Италия). Кто эти люди, говорящие на английском и танцующие то ли пасадобль, то ли фламенко? Туристы? Вот она, глобализация театрального действия.

В спектакле появляется женский персонаж (В. Крутчинских), не говорящий ни слова, но издающий гортанные хрипящие звуки. То ли зомби, то ли ходячий мертвец из одноимённого сериала. Этот или эта зомби и является квинтэссенцией спектакля, ведь нет ни одного живого персонажа, все работают в чёткой схеме предложенной режиссёром.


И здесь необходимо сказать об актёрах. Все они играют на одном уровне, кто-то чуть хуже, кто-то чуть-чуть лучше. Можно сказать, что Капулетти (А. Новиков), Ромео (Р. Лютиков), Джульетта (И. Секушина) Пётр (Я. Козлов), брат Лоренцо (И. Скрынников) играют точно, не выходя за рамки схемы, начертанной режиссёром. Это и хорошо, они точно выполняют поставленную задачу, и одновременно плохо: никакой перспективы в развитии персонажей не видно. Между актёрами нет крепкой связи, кто-нибудь дёрнет посильнее на себя – и всё порвётся.

Нужно отметить «выдающуюся» работу Анастасии Гуменниковой (Кормилица). В своё время актриса показывала свои лучшие качества на сцене, ей с лёгкостью удавались и комические и драматические роли, она одинаково хорошо работала и во взрослых и в детских спектаклях. И даже эпизодическую роль Гуменникова могла исполнить блестяще, создать характер двумя-тремя мазками. Роль Кормилицы небольшая, но важная для сюжета и взаимоотношений других персонажей. И, казалось бы, здесь есть, где развернуться, роль яркая, характерная. Но что мы видим? Ба! На сцене Глафира Фирсовна из спектакля позапрошлого сезона "Последняя жертва". Третий сезон А. Гуменникова не может снять с себя личину Глафиры Фирсовны. Есть роли, которые становятся для актёров знаковыми, и за долгие годы работы на сцене театра вырабатываются штампы. Но что произошло здесь? Персонаж Гуменниковый в разваливающемся на части спектакле выглядит абсолютно инородным телом. Это персонаж из другого спектакля.

В постановке Огарёва нет никакого смысла. И аргумент, что спектакль рассчитан на молодёжную аудиторию, а у неё (у молодёжи) клиповое мышление, из критического, которым он был тридцать с лишним лет назад, перешёл в оправдание посредственных режиссёрских творений. Все или забыли, или не хотят этого видеть и признать – клип имеет свою законченную драматургию. Многие клипмейкеры стали выдающимися кинорежиссёрами. Они снимают большие фильмы и в них есть целостная история. А вот истории в спектакле Воронежского ТЮЗа нет. Но есть клиповая эстетика: ярко, коротко, ни о чём.

Искать в спектакле высказывание режиссёра о чём-то – бессмысленно. Подкладывать под это действие смыслы пьесы – не будет никакого результата. Текст Шекспира сопротивляется и даёт отпор. Взять его наскоком не получилось. А времени на длительную осаду у постановщиков не было. Даже попытка разрушить текст пьесы привела к обратному результату, обломки спектакля обрушились на головы артистов и зрителей, обратив кого-то в панику, кого-то в шок и трепет.

Крепость «Шекспир» устояла и в этот раз. Атака провалилась.