Культура ВРН

Замечу сразу: «Василий Тёркин» – лучшее из того, что поставил на этой сцене Вадим Кривошеев. В спектакле есть интересные находки и изобретательно решённые сцены. Опираясь на гениальную первооснову, в отдельные моменты режиссёр достигает эмоциональной глубины и наполненности, которые порождают в зале волну сопереживания.

Концептуальное решение спектакля понятно – зрительным залом оно принимается сразу. Шесть актеров, занятых в роли Тёркина, – собирательный образ не только легендарного героя, но и, пожалуй, всего мужского населения России, её народа. Каждый из них, если придётся, как герой пойдёт защищать Родину с оружием в руках. И во время переклички рядом с фамилией Тёркин звучат подлинные имена актёров, исполняющих заглавную роль в спектакле.


Простоту и внятность сценографического решения (художник-постановщик заслуженный художник РФ Валерий Мелещенков) тоже можно отнести к плюсам. На гранях черного кабинета дневниковые записи и поэтические строки Твардовского. Центр работающего круга занимает сбитый из обструганных досок станок-пандус, преображающийся по ходу действия то в башню танка, то в деревенскую избу, то в плот на холодных волнах знаменитой переправы...

Но при этом спектакль получился неровным и каким-то неприкаянным. До поэтического театра «Василий Тёркин» Кривошеева не дорос, а бытовым стать и не стремился. Хотя актёров туда явно тянуло, потому что на этой территории им было более-менее уютно и понятно, что они играют и зачем.

Создается впечатление, что актеры ТЮЗа просто не знакомы с принципами существования в поэтическом театре, да и режиссёр не сильно им помогает. В поэтическом театре не читают стихов в задник, стоя спиной к публике, так невнятно, что половина текста пропадает втуне (благо почти все его знают наизусть). Мироощущение актёра в этом театре другое, оно моделируется поэтическим словом автора, поэта, в данном случае – Александра Твардовского. Просто усидчиво выученных и доложенных строк недостаточно для построения модели авторской вселенной. Для бытового же театра, который явно наличествует в манере и интонации, степень условности кажется чрезмерной.


Да и неровность актёрских работ для заявленного единого художественного пространства – удивительная. Из шести Тёркиных на одном полюсе мастеровитый и колоритный Михаил Кривов, на другом – эмоционально негибкий и монотонный Илья Осенко. У женщин то же самое – от пронзительной и неизменно интересной Елены Дахиной – до просто присутствующей на сцене Виктории Лунёвой.

Особенно удручает отсутствие у ряда исполнителей навыка произнесения поэтического текста, порой компенсируемое надрывом и пережимом. Почему бы не попросить помощи у замечательных педагогов по сценической речи из Воронежского государственного института искусств?

Отдельно надо сказать о работе заслуженной артистки России Аллы Введенской. Чувствуется, что у актрисы давно не было большой серьёзной работы в театре. К сожалению, режиссёр не помог ей до конца справиться с задачей. Порой опытная актриса, которая должна была стать камертоном постановки, прибегает к аффектации, словно желая восполнить годы сценического молчания. На мой взгляд, она решает образы в правильной тональности, но, к сожалению, чаще двигается по внешней линии, а не по внутренней.


Теперь о самом неприятном. Многократное громогласное повторение слов «переправа» и «на дно» не создаёт эффекта реки, а только коробит и режет слух. Неточность и фальшь в данном эпизоде просто зашкаливают. С неприятными ощущениями, которые возникают в этот момент, может сравниться только нежданная встреча в этом спектакле с творчеством Гарика Сукачёва. Как можно было выбрать в качестве музыкального фона для светлого и чистого «Василия Тёркина» приблатнённые песни Сукачёва и не увидеть в этом вопиющего диссонанса, большая загадка.


Помнится, однажды наш брат критик написал, что Вадим Кривошеев хорошо умеет работать с предметами. В новом спектакле он решил оторваться по полной. Бухты с кабелем кочуют у режиссёра из эпизода в эпизод. Они служат посудой, табуретками, поленьями, вражескими снарядами... Все уже успели понять, что Тёркин – связист, но бухты всё ещё таскают, бросают, от них уворачиваются, на них сидят... Я понимаю, что задумка была передать тяготы войны, но, право же, этого приёма раз в десять больше, чем диктуют чувство меры и вкус. Приём выглядит нарочитым и самодостаточным, как цирковой аттракцион. Особенно в первом действии, которое больше тяготеет к поэтическому театру, чем к бытовому. Да, по Станиславскому, актёр на сцене должен выстраивать цепочку элементарных физических действий. Физическое действие порождает внутреннее переживание, которое получается не нарочитым, а естественным, правдивым. Но в данном случае этот постулат не работает, потому что приём избыточен и применён механистически.


Во втором действии, где, казалось бы, суеты меньше, наступает некоторое оживление, потому что актёры и публика ступают на привычную почву психологического театра. Особенно радуют зал эпизоды «Гармонь» и «Два солдата», которые разыгрываются как маленькие спектакли в спектакле – со сквозной линией, внятными характерами и драматургией.

А вот сцене «Смерть и воин», которая призвана была стать кульминацией раскрытия образа героя и эмоциональный пиком спектакля, мешает состояться избыточный темперамент Алексея Иванова (Тёркин в этом эпизоде) и, на мой взгляд, неверно поставленная хору задача. Вместо игры в подручных Смерти девушкам следовало бы воплощать всё то, что держит бойца в земной юдоли. Зрителем эта сцена воспринимается как финал, да в таком ключе и подаётся. Потом следует второй финал с красным знаменем над Берлином и ликованием по поводу Победы.

А за ним – и третий, в бане. Эпизод, без сомнения, колоритный, но в данном спектакле явно лишний. Не буду углубляться в подробности. Не то, чтобы это коробило, но это явно не для возрастной категории 12+. Да и не прибавляет ничего глава «В бане» этому спектаклю. Только наводит на подозрения, что режиссёр, у которого в спектакле три финала, не до конца понимает, что именно он ставит и зачем.

Увы, старая болезнь Вадима Кривошеева – неумение простраивать спектакль целиком и каждую роль в частности – никуда не делась. Стилистическое единство существования на сцене, жанровая определённость, кульминация, точка… Это не про «Василия Тёркина» на сцене Театра юного зрителя. И это особенно обидно, когда видишь, сколько усилий, труда и фантазии было вложено в эту постановку.


P.S. Возможно, ещё рано делать окончательные выводы. Состоялось всего два спектакля, оба из которых я видела. Что-то в постановке меняется, становится лучше. Но главное, основное, имманентное уже вряд ли изменится. А вдруг?