Культура ВРН

Оказывается, можно, если считать чудом не режиссёрские понты и технику за сотни миллионов рублей, а живой театр.

Пьеса Никиты Воронова «Страсти по Торчалову», написанная в середине девяностых, несёт на себе все родовые пятна эпохи. Порой она раздражает своей прямолинейностью и композиционными просчётами, порой радует меткостью и остроумием. А ещё – полноценными, хорошо прописанными образами. Надо полагать, эти достоинства привлекли в своё время внимание Льва Дурова, который и поставил «Страсти по Торчалову» в Театре на Малой Бронной. Было это в 1997 году. И спектакль жив до сих пор! Он по-прежнему актуален и интересен публике.

Более того, год-два назад начался ренессанс вороновской пьесы, её стали ставить в разных театрах страны. Приглянулась она и молодому воронежскому режиссёру Александру Сидоренко. Он «приподнял» «Страсти» над породившей их эпохой, сделав упор не на сиюминутное, а на вечное. И, судя по восторженной реакции зала, нашёл путь к сердцу зрителя.


Павел Максимович Торчалов, «отец» ныне действующей российской экономической модели, почив от инфаркта на 55-м году жизни, попадает в потустороннее измерение, где все умершие дожидаются решения своей участи. Для того, чтобы двинуться дальше, надо припомнить свой главный грех и покаяться. Получается это далеко не у всех.

Олег Столповский, играя Торчалова, не педалирует начальственные признаки, не концентрируется на бытовых деталях, сосредоточившись на посмертной эволюции героя, его духовных поисках, обретениях и потерях. Павел Максимович хоть и мёртв, но по-прежнему живее многих живых – мучительно и настойчиво ищет ответы на главные вопросы и многое понимает. Актёр порадовал в этой роли внутренней подвижностью, определяющей убедительные внешние трансформации.

Порадовал Сергей Смирнов, которому в этом спектакле были поручены две контрастные роли – совестливого старика Семёна Кушкина и его сына из «новых русских» Евгения Кушкина. Семён у Смирнова напоминает представителя коренного населения из романа Дмитрия Быкова «ЖД» - кроток, жалостлив, со своим умом и философией. Тем ярче эпизод его «прозрения», когда он дорастает до протеста против несправедливости и грубой силы и понимает, что главный свой грех совершил, «не убив гада».

Евгению же Кушкину эволюционировать некуда, да и незачем. И дорастает он разве что до… геморроя, оставаясь всё тем же «товарищем жлобом». Олицетворённый тупик эволюции.


Сложный образ создает Анастасия Гуменникова. Имя Римма, как выясняется по ходу действия, героиня выбрала себе сама. Привлекла спаянность звуков, создающая впечатление мощной, но непроявленной силы. Эта сила клокочет где-то внутри, не затрагивая внешнего облика, который остается ровным и холодным. Внешне Римма у Гуменниковой похожа на Эльзу Кох или женщину - следователя НКВД, в душе же у неё ещё тлеет огонёк любви, сочувствия, сопереживания. И это читается с чуть ли не с первой сцены.


Не прямолинеен (в этом спектакле вообще мало одномерного) и красноармеец Сашка Пыжов. Станислав Беляев создаёт образ вороватого борца за народное счастье, за светлое будущее, куда трудящихся ради их же блага надо загонять под дулом пистолета, а несогласных безжалостно ликвидировать. Но этот Сашка не так прост, как кажется. Он проявляет и готовность к компромиссу, и способность к эволюции. Беляев в этом спектакле внешне наиболее экспансивен - в отличие от Киры Ковалёвой, играющей Лизу сдержанно, рисующей образ скупыми мазками. А сколько там внутри намешано – и простодушия, и доброты, и народной хитрости, и вселенской мудрости!


Довершает галерею полномерных образов охранник Степан. У Олега Рублёва тоже есть в спектакле свой эпизод, когда он может показать, что его герой – не просто вертухай при коменданте, а человек с судьбой и характером, с биографией и выстраданными принципами.

Главное достоинство спектакля – яркие, полноценные, осмысленные и прочувствованные актёрские работы. Александр Сидоренко (приверженец Системы), выстроив общий каркас спектакля, дополнил его убедительным психологическим рисунком.

Режиссёр выжал из этой пьесы всё, что было можно в предлагаемых обстоятельствах. Имея в распоряжении ограниченные сценографические возможности, Сидоренко вновь доказал, что не в деньгах и не в должности счастье, а в таланте.