Культура ВРН

Возвращаясь – всмотримся…

Мы с вами прожили еще один – одиннадцатый год второго тысячелетия. Не до нашей эры, а нашей, сегодняшней. С её глобальными успехами и катаклизмами, социальными и нравственными разворотами и в судьбах стран, и в жизни каждого из нас, нас – нынешних людей, как принято в высоких сферах нас называть – отдельных индивидуумов.

Не заглядывая в доледниковые периоды, а теперь уже вспоминая всего лишь юбилейный прошлый год, как осознали мы в нём себя и как мы вспомним всё потом? Не всё, конечно, а главное для тех, к примеру, кто связывал себя с культурой. Не собираясь перечислять огромный список тех событий, которые внесли официозы в перечень любимого им слова «мероприятия», и не боясь, что я чего-то не охвачу, скажу сегодня лишь о том, что я как «индивидуум» и завтра, и послезавтра, и через год обязательно вспомню.

Прежде всего, присоединюсь  ко всем тем, кто праздновал год города – его по веку четыреста и двадцать пятый юбилей. И не в гуляниях и ярких красках – песнях на самой старой улице в тот день – заполненной людьми - Большой Дворянской (а нам привычному Проспекту) и не в гирляндах, разноцветии шаров у оперного театра и выезде на лошади царя Петра с подвижниками, строившими и флот, и крепость, для меня было дело. Не в зрелищах, которыми все цари всегда смиряли свой народ, а в том, что старому и молодому не может быть не дорого то место, где он теперь живёт, где жили его мать с отцом, и деды, а кто-то вспоминает здесь и прадедов своих. И нет тебе на свете сердечней  и теплей момента, когда ты поминаешь их со всем народом.

Я это всё потом прочла в себе в те дни, когда смотрела у художников на юбилейной выставке в зале на улице Кирова работу – скульптурный блок в честь воевод, начавших со своим главой – Василием Сабуровым и строить, и охранять то место, где мы сейчас и строим, и стоим. Не всякому творцу вдруг удаётся в «датских», как мы их называем, заказах, соединить и память, и тепло. Воронежскому скульптору Антонине Толмачёвой тогда это удалось.

Я полностью согласна и с теми, кто оценил в прошедшем году и феерически насыщенный театральными спектаклями и музыкой, и выставками, и научными литературными чтениями, и изданием книг, впервые проведенный у нас, в Воронеже, имеющий статус Международного, очень значимый и по объёму и по своему внутреннему содержанию грандиозный фестиваль, посвящённый выдающемуся воронежцу, ныне повсеместно известному писателю Андрею Платонову. Фестиваль, который, благодаря спонсорской ( в том числе) помощи Благотворительного Фонда поддержки культуры Михаила Прохорова, обещал стать ежегодным.

Знаю, что ещё сохранившийся штаб Платоновского фестиваля уже сейчас готовит свои акции к  июню 2012 года. Только вот не сомнительна ли нынче перспектива воронежской благотворительности этого олигарха, меняющего свои намерения,  подобно пушкинской старухе из «Сказки о рыбаке и рыбке»?

120-летие крупнейшего поэта ХХ века, давно всемирно известного Осипа Мандельштама, трагической линией своей судьбы связанного с нашим Воронежем, в 2011-м проходило на второй год установки у нас, в Детском парке посвященного ему памятника. Там, как и до этого в областной научной библиотеке имени И. Никитина, собирались воронежские литераторы, представители культуры, студенчество, учащиеся ближней школы, которые читали стихи из знаменитых «Воронежских тетрадей» Осипа Мандельштама. А мне, всматриваясь в эту, увы, немногочисленно отринувшую от себя сегодняшнюю китчевую культуру и повсеместную наркоманию группу ребят, пришли на память, не дай Бог, по своему предвестью страшные строки Мандельштама:

…Они ворвутся в избы почернелые,

Зажгут пожар - хмельные, озверелые…

Не остановят их седины старца белые,

Ни детский плач!

Среди лесов унылых и заброшенных,

Пусть остается хлеб в полях нескошенным.

Мы ждём гостей незваных и непрошенных,

Своих детей!

Ещё одно памятование, состоявшееся в 2011-м году, отмечалось у нас почему-то как-то не столь публично, хотя по значимости своей оно и для Воронежа, и для России, конечно, особенное. Это было 180-летие крупнейшего русского художника, воронежца Николая Ге.

Воронежская земля дала России двух художественных гениев – Ивана Крамского и Николая Ге. Но вот почему-то неоднократно прибегая к имени Крамского, мы как-то неоправданно вывели из нашего постоянного художественного обихода имя Николая Николаевича Ге. Хотя для всякого даже мало-мальски образованного человека одни только названия его картин, ставших за эти два века хрестоматийными, всегда на слуху – это и «Пётр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе», и портреты Александра Герцена и Льва Толстого, и «Голгофа», и «Что есть истина?» («Христос и Пилат»).

Так где же она – Истина? Вы помните, у Ге: стоит спиною к вам с решительною в диспуте рукою, осанистый, в хорошем теле Прокуратор Иудеи, а перед ним как будто обыкновенный, совсем ещё не старый человек, скорее молодой, в прилипшей к уже измученному телу светлой хламиде, с нечесаною, но ещё твёрдо держащейся на несогнутых плечах темноволосой головою, со взором ещё живых и многознающих очей. Идёт перед казнею философа Христа (а это - Он) диспут двух сил – реальной власти и духовного совершенства. В любом русском православном молитвеннике, раскрытом поутру, на первой же странице Душою Истины именуется Небесный Царь, силой Истины очищающий нас от всякой скверны… Но вот идут ли за этой высокой Истиной наши с вами вроде бы сограждане, о которых современный нам поэт Борис Скотневский написал:

Они пред самым аналоем

Стоят почти партийным строем

И свечи держат, как стаканы,

И лица их непокаянны…

И ходят ли нынешние прокураторы к современным нам философам, не прикрываясь сбором необходимых  затасканных лиц у телекамер? В свой первый президентский срок, намереваясь «обустроить Россию» Владимир Путин побывал в Троице-Лыково у Солженицына. Александр Исаевич умер, а что до  обустроения, то, по-видимому, ждут  очередного президентского срока…

И в «Что есть Истина?», и в «Голгофе», и в сотнях своих религиозных работ, которым Ге отдал половину жизни, Николай Николаевич, в отличие от многих других коллег, намертво сросшихся со стандартной иконографией, главной своей задачей считал исследование в Христе, как в Сыне человеческом, достоинств Личности. Глубинных свойств Человека, отстаивающего духовную наполненность мира в целом и каждого индивидуума, в каких бы трагических обстоятельствах он ни находился. Реалистический метод такого художественного и религиозно-философского исследования был труден всегда. Как мы все знаем, для священника и философа Александра Меня даже в наше время, после опубликования им книги о Христе «Сын человеческий» жизнь окончилась под топором нанятого убийцы. А у профессора Академии художеств, одного из организаторов демократического Товарищества передвижников, всемирно признанного авторитета Ге, тогдашний официоз время от времени снимал его религиозные картины даже с выставок…

Ну, а что касается до нас – «спортсменок, отличниц, комсомолок», в годы запрета у нас в стране даже самой Библии, о каком там Ге могла быть речь!  Видимо, по инерции от тех ещё времён по-настоящему глубокого изучения наследия Н.Н. Ге в родном его Воронеже и до сей поры как следует не видно.

Вот теперь, наверное, когда на краеведческом энтузиазме и, разумеется, деятельности нашего областного художественного музея имени Ивана Крамского, где в одном из залов хранится всего одна-единственная (в отличие от Третьяковки, Русского музея и мировых сокровищниц с десятками произведений Ге) работа нашего знаменитого земляка – «Портрет крестьянина» с горестно-измученным взглядом, состоялись приуроченные к памятной дате художественные чтения и встречи. Когда с участием тех же музейщиков в работе Малого художественного совета при Воронежской общественной палате и Большого худсовета при губернаторе области Алексее Гордееве стали, наконец, решаться вопросы не только ремонта  дома наискось от Введенской церкви, где родился  Николай Ге, установки там мемориальной доски (её выполнил воронежский скульптор Александр Мельниченко), но даже и возможности учреждения там музея художника (а заодно и выросшего там же известного воронежского архитектора Н. Троицкого).

Теперь появится возможность сбора копий автобиографических воспоминаний Ге, различных архивных материалов, изготовление живописных, а главное нынче – целого свода компьютерных копий его работ. Всматриваясь в них, нам предстоит сделать ещё много открытий. К примеру, я, готовя этот материал, попросила компьютерщиков укрупнить мне лица с портретов Герцена и Петра I, допрашивающего сына. И была поражена. В лице державного судьи, итожащего провинности своего царевича Алексея, лишённого до того им же, царём престола, Алексея, бежавшего от отца из России то в Вену, то в Неаполь и даже договорившегося в своих показаниях, что якобы австрийский император Карл VI обещал ему вооружённую помощь в борьбе за российскую корону, я вдруг увидела затаённую боль страдающего отца. Надеющегося ещё на то, что в лежащих на столе и у его ног бумагах всё – неправда. И раскаявшийся его сын ещё сможет быть с ним вместе. Как надеются сегодняшние отцы излечить пропущенное ими же раннее сыновнее наркоманство…

А в глазах неутомимого, горячего, несгибаемого борца за либеральную демократию и переустройство социально-политической жизни России XIX века Александра Ивановича Герцена, я явно ощутила озабоченную приглядку к нам, будущим его потомкам…

И всё-таки мы с вами счастливые люди! Хотя бы даже потому, что в 2012 году нам предстоит очень многое, что необходимо вспомнить, во что надо будет всмотреться и, я надеюсь, - заново счастливо открыть.