Культура ВРН

По версии следствия, вечером 13 января 2015 года во время следования в столовую, расположенную на территории школы-интерната, между несовершеннолетними кадетами произошел конфликт, в ходе которого один из подростков стал наносить удары второму.

Расправу над мальчиком заметил дежурный по режиму, который остановил подростка, избивавшего товарища. Мужчина взял подростка за ворот форменной одежды, подвел к стене коридора и, применяя физическую силу, резко толкнул его в сторону стены. Кадет ударился головой о стену. После этого воспитатель, удерживая несовершеннолетнего за ворот форменной одежды, провел его по коридору ко входу в казарменное помещение, где вновь применил в отношении кадета физическое насилие, нанеся ему не менее одного удара рукой по правой кисти. Затем мужчина приподнял его за ворот форменной одежды вверх и нанес не менее двух ударов ногой по левой ноге, причинив несовершеннолетнему телесные повреждения.

Собранную доказательную базу сочли достаточной для утверждения обвинительного заключения. Уголовное дело было направлено в суд для рассмотрения по существу.

Ситуация вокруг Михайловского кадетского корпуса продолжает оставаться напряжённой.

Для разрядки предлагаем вам почитать фельетон Сергея Куницына. Всякие совпадения с реальными людьми и ситуациями случайны.

Дело об исчезнувших канделябрах

В губернском городе «N» случилось страшное и неприятное событие. В юнкерском училище, основанном по Указу Бориса Годунова, произошла кража серебряных канделябров в количестве пяти штук. Они в лунную ночь были вынесены в неизвестном направлении из залы, где проходили ежегодные балы с дамами высшего сословия. Сии канделябры были подарены училищу ещё самой Императрицей Екатериной II Великой по случаю взятия Крыма.

Местный губернатор Сергей Махамович Репа распорядился учинить сыск. Прокурор Омель Всеволодович Обрыгайло, любивший больше всего на свете пчёл и винные утехи, ревностно приступил к расследованию безобразного поступка. Он подключил к этому Палату Присутствия местного купечества и капитала во главе с её президентом Юсием Федотиевичем Горшковым.
Основным обвиняемым на момент заведения уголовного преследования стал директор означенного училища Оскальдий Илловаевич Голозадов. Всё было бы ничего: нашли бы и многострадальные канделябры, и виновников назначили, если бы со своим вмешательством в справедливое расследование не влез местный общественник, отставной подпоручик и действительный член уважаемого Собрания Юлий Юльевич Лубкин.

В срочном порядке им была написана огромная петиция на имя премьер-министра Российской Империи Сергея Юльевича Витте, где он доказывал, что настоящей причиной гонений на полковника Голозадова являются не злосчастные канделябры, а огромный вишнёвый сад с казармами юнкерского училища. В петиции Юлий Юльевич жирными творческими мазками раскрывал тайну заговора против опального директора. Было потрачено на её составление целая пачка дорогостоящей гербовой бумаги, двенадцать гусиных пёрышек, 750 миллилитров чернил и три бессонные ночи.

Надо сказать, что начальника юнкерского училища полковника Голозадова и отставного подпоручика Лубкина связывали давние дружеские отношения, можно сказать, в их отношениях прослеживалась некоторая товарищеская нежность. Когда-то они вместе учились, а потом Голозадов сделал блестящую карьеру на ниве военного образования, а Лубкин вышел в отставку после бессарабской кампании и служил в чине губернского секретаря. Больше всего на свете Лубкин боялся своего непосредственного начальника - надворного советника, тайно состоявшего в подпольной ячейке местного РСДРП Скатертью-Дорожкина. Даже упоминание о нем всуе вызывало в Лубкине благоговейный ужас, он подносил к губам указательный палец и начинал дико вращать головой - как бы кто не услышал.

Однажды дворянская депутация посетила земскую управу Скатертью-Дорожкина, дабы склонить его сделать благотворительный взнос в пользу увечных воинов русско-японской кампании. Юлия Юльевича Лубкина по этому поводу постиг приступ глубокой истерии. Он заверял скрытого марксиста, что депутация нелегитимна, полномочия надуманны, да и повод обращения смехотворен. Непрошенная депутация получила отказ. В приступе откровения Лубкин заверил Скатертью-Дорожкина, что тот получит вскоре самые высокие награды государства Российского, и тому позволено будет войти не только в высшее сообщество дворянства, но и в придворные круги царского окружения. Заодно он подмахнул свою петицию на подпись будущему члену КПСС. Тот и расписался в ней, не вычитывая.

Дальше господин Лубкин развернул кипучую деятельность по привлечению подписантов вымученной им словесной околесицы. Во все концы Российской Империи полетели письма с призывом срочно поддержать пришибленного правосудием Оскальдия Илловаевича Голозадова. Барышни, служащие на телефонных коммутаторах, потеряли покой и надежду на амурные дозвоны к своим избранникам, ибо какой-то неизвестный им полусумасшедший Юлий Юльевич Лубкин постоянно требовал срочно соединить его с министерствами правительства, президентом английского клуба, сенаторами, синодальными служащими и государственными мужами. В этих телефонных разговорах барышни случайно улавливали обрывочные фразы о каком-то полковнике, серебряных канделябрах, заговоре, вишнёвых поленьях и вероотступничестве. Итогом этих бесконечных обзвонов стало поголовное желание с того конца не соединять их больше с городом «N» и лично с господином Лубкиным.
Но не таков был наш ушибленный Юлий Юльевич. Он не привык так просто сдавать своего современника и видного полковника.

С виду отставной подпоручик и полковник Голозадов даже были внешне похожи: оба были тучные и издали напоминали бочонки, но Лубкин был бочонок поменьше, а Голозадов – побольше. Юнкера за глаза так и называли Голозадова ласково – «наш бочонок». Полковник Голозадов, конечно, знал об этом, но будучи человеком по натуре незлобивым, не обижался на них. Он их всех любил, только однажды скупая офицерская слеза скатилась на усы Голозадова: он увидел, в танцевальном классе на доске мелом был нарисован бочонок на тоненьких ножках, а на нем искусно нарисована его голова в фуражке, рисунок украшала медаль «За усердие», о которой мы напишем позднее.

Резонанс в местной губернской прессе на уголовное дело полковника Голозадова сделался необычайный. По городу упорно ходили слухи, что фигурант чуть ли не сам участвовал в краже злосчастных канделябров или, по меньшей мере, годами покрывал любителей поживиться казёнными предметами. Да и с медалью «За усердие» не всё было чисто, что тоже ставилось ему в вину. Указ о присвоении её полковнику так и не нашли.

Один раз к Голозадову явился местный роялист Аристарх Владленович Ястребов и с порога предложил ему огромный «Кольт» с предложением пустить себе пулю в лоб: на том его вселенский уголовный позор и завершится. Сергей Махамович Репа обещал по такому несчастному случаю организовать пышные похороны, Омель Всеволодович Обрыгайло угостить на поминках отменной медовухой, а Мовсий Абрамович Кирилло-Залесский прислать из столицы панегирик, им собственноручно написанный. Вдову на траурные мероприятия решено было не приглашать, да её, впрочем, и не было.