Культура ВРН

Нелегко порой приходится критику, которого обстоятельства заставляют уподобиться гоголевской невесте Агафье Тихоновне. Если бы в программе Платоновского фестиваля был один спектакль по повести Андрея Платонова «Река Потудань», а то ведь целых три - как хочешь, так и выбирай. «Уж как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как трудно! Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась», - терзалась героиня «Женитьбы». Если бы к атмосфере и старику Фирсову из воронежской «Реки Потудани» добавить Никиту из киевского «Счастья», яркую театральность и Любу из питерской «Потудани» - вот был бы идеальный спектакль.

Однако поскольку подобная манипуляция невозможна, рассмотрим эти театральные работы в отдельности. Первым на фестивале свою версию «Потудани» показал коллектив Нового драматического театра на Печерске из Киева. Режиссер-постановщик Андрей Билоус предложил чувственно-поэтическую трактовку известного произведения. Предметы быта в этой постановке поднимаются до уровня символов. Обретают сокровенный смысл стихии – вода, огонь, еда, трава… Режиссер строит свой спектакль на нюансах, на ощущениях, «которые нельзя вернуть». Это - запах молодой травы, тепло материнского подола, первое прикосновение… В украинском искусстве традиции такого театра и кино крепки. Достаточно вспомнить «Белую птицу с черной отметиной» Юрия Ильенко.



Лейтмотивом спектакля «Счастье» является народная песня «Грешный человече» – о том, как ходил он по свету, а люди его спрашивали: «Что тебе надо, грешный человече, ти злата, ти серебра, ти золотого одеяния?». И отвечал им человече, что ничего ему не надо, «только один сажень земелики, да и четыре досыки».

Эти четыре «досыки» проходят через весь спектакль, трансформируясь по ходу развития сюжета то в мостки над рекой, то в домовину для несчастной Жени, то в дверь отхожего места в слободе Кантемировке и в супружеское ложе, на котором Никита терпит фиаско. А еще – в поперечину креста, который каждый тащит на свою Голгофу. К концу спектакля, правда, прием начинает выпирать из ткани спектакля, превращаясь из вспомогательного изобразительного средства в самоценную величину.

Хорош зачин. Ослепленному ужасами войны молодому солдату развязывают забинтованные глаза и по ходу этой операции рассказывают о том, что произошло уже по окончании Гражданской: «В мире, по губерниям снова стало тихо и малолюдно: некоторые люди умерли в боях, многие лечились от ран и отдыхали у родных, забывая в долгих снах тяжелую работу войны…».

Все семь актеров, занятых в спектакле, постоянно находятся на сцене. Некоторые воплощают один образ, другие – несколько, составляя хор, который доносит до зрителя платоновское слово. Звучит музыка Чайковского, Листа, Шопена, которая, по замыслу, должна поднять спектакль на уровень высокой поэтической метафоры. Но классика в таком количестве и подборе диссонирует с режиссерским прочтением повести Платонова и опять же начинает звучать отдельно от спектакля.

Если говорить о работе киевского театра в целом (спектакле достойном, состоявшемся как театральное действо, а не музыкально-литературная композиция), то Платонов все-таки писатель метафизический, космический, а не чувственно-сентиментальный. Нет у него тех томлений плоти, которые терзают в этом спектакле и Любу, и отца Никиты. В них слишком много полнокровия, гоголевской сочности и жизнелюбия. А истерика Любы по поводу смерти Жени совсем не вписывается в границы Платоновского пространства, сколь бы обширными они ни были. Это, пожалуй, самый неудачный эпизод «Счастья».

Говоря о судьбе отдельного человека, его простом счастье, Платонов поднимает нас до высот, где обитает другая Любовь. Такая, как живет в душе Никиты Фирсова – самого платоновского из всех героев спектакля. Если уж по гамбургскому счету, именно актеру Борису Орлову удается передать эволюцию своего героя от опустошения и «выжженности» души до Вселенской любви, которую с трудом вмещает его тщедушное тело. Никита Фирсов в исполнении Орлова – главное достоинство киевского «Счастья». И это уже много.

А в спектакле «Этюд-театра» из Санкт-Петербурга «Потудань» безусловной удачей и наибольшей ценностью оказалась Люба в исполнении Анны Донченко.

Накануне показа спектакля в Камерном театре молодой режиссер Семен Серзин, говоря о том, что толкнуло его на постановку «Потудани», объяснил, что ему очень понравилась повесть Андрея Платонова. Вот так просто: понравилось – поставил. И дополнил первоисточник образом бесполого и бессловесного существа, которого назвал Юшкой, указывая тем самым на другой рассказ Платонова. Но этот, серзинский Юшка бесконечно далек от авторского замысла и его философской составляющей. Его функция в спектакле прикладная и сводится к тому, чтобы выслушивать главных героев, заменять сторожа Кантемировского рынка и его жену и в нужный момент подвернуться Никите под руку, чтобы тот убогого ударил. Уважая право режиссера на свободу самовыражения, мне все-таки трудно представить себе платоновского Никиту Фирсова, избивающего безответное существо.

При всей одаренности актрисы Алессандры Джунтини, этот Юшка в этом спектакле сводит на нет старания режиссера и актеров окунуться в бездонные глубины платоновского мира. Ну не из этой Юшка оперы! Я не говорю уже об огромной бутыли самогона, из которой Люба наливает Никите мутное пойло. Люба, у которой в доме нет даже хлеба, гонит самогон или покупает его у бабулек… Вопиющая, на мой взгляд, чушь. Но забавно, что именно этот эпизод, да еще ужимки Бати (Владимир Карпов) в духе шолоховского деда Щукаря вызывают набольший отклик у зрителей. И в этом таится большая опасность – еще больше потрафить любителям «бытового» юмора и еще дальше уйти от Платонова.



Подкупает, что режиссер обходится в этом спектакле театральными выразительными средствами, не прибегая к фигуре автора-чтеца и хора, озвучивающего на разные голоса платоновское слово. Лишь в начале и в конце спектакля звучит «закадровый» авторский текст, начитанный в нарочито «нетеатральной» бытовой манере. Но похвальное стремление постановщика уйти от читки повести со сцены оборачивается потерями целых кусков, узлов повести и выливается в форму последовательно слепленных этюдов. Хороших, если брать их отдельно.

Художник Валентина Серебренникова разделила миры Любы и Никиты, подчеркнув их разный социальный статус и происхождение. В домике Никиты - потрескавшееся слюдяное окошко, а у Любы – с деревянными, еще добротными рамами. Между домиками проложены мостки, клином направленные в сторону зрительного зала. С этой интересной и функциональной сценографической версией можно согласиться.

Но я не могу согласиться с трактовкой образа главного героя – Никиты Фирсова (Иван Бровин). Он с ходу сбрасывает маску задумчивости и застенчивости. Никита в этом спектакле - парень не промах, вполне от мира сего. И даже странно, что у него возникают проблемы в сексуальной сфере. По версии режиссера, Никита может полюбить Любу не только платонически, но и физически только после того, как с горя прибьет Юшку. А ведь герои Платонова при всей скупости внешних манифестаций фантастически богаты духовно, готовы и способны полюбить все человечество!

И все же в этом спектакле есть безусловные ценности, связанные, как я уже говорила, с актрисой Анной Донченко. В ней есть платоновская глубина и безбрежность. Сильное впечатление производят две сцены с участием Любы и Никиты – первое физическое сближение после свадьбы и финальная встреча. Режиссер предлагает целомудренное решение этих эпизодов, тем самым приближаясь к отражению не плотской, а космической любви. И боль бренного тела, и огромное чувство, которого оно не вмещает – все переживается и передается актрисой, которая в данном случае подчиняет своей власти и ведет за собой партнера. И «вытаскивает» спектакль.

Говорить о спектакле Академического театра драмы имени А. Кольцова «Река Потудань» в постановке художественного руководителя Владимира Петрова, пожалуй, сложнее всего. Первый спектакль в восстановленном историческом здании театра, первая работа режиссера после полутора лет творческого молчания, завышенные ожидания…

На авансцене (в новом Малом зале театра сцены как таковой нет, все происходит прямо перед первым рядом зрителей) - только верстак. Лаконичное оформление художника Юрия Купера сводится к великолепно выписанному заднику из полупрозрачной воздушной ткани. Полутьма. Звучат первые строки платоновской повести. Текст разложен на партии, главная из которых принадлежит Автору в исполнении самого Владимира Петрова. Он постоянно в центре спектакля и уходит в тень лишь на время, когда тема переходит к актерам. Первые пять минут «Реки Потудани» думаешь – да, это Платонов. Атмосфера, интонация – платоновские. Может быть, пафоса многовато.

Но проходит какое-то время, и закрадывается крамольная мысль - а театр ли это? Становится очевидным, что в спектакле слишком много Автора и художественного слова, но недостаточно того, что составляет суть театрального языка. Актеры в этой трактовке, скорее, иллюстраторы гениального текста, нежели полнокровные люди. По большому счету, им нечего играть. Чисто театральные эпизоды так коротки и так быстро сменяются чтением, что наполнить их полноценным художественным содержанием трудно. Лишь Вячеслав Бухтояров в роли отца Никиты поднимается над этим режиссерским приемом и создает полноценный образ. Эта роль (в отличие от других в этом спектакле) и прояснена, и выстроена. По моему мнению, Бухтояров – глубокий и самый «платоновский» отец во всех трех спектаклях. Чего, увы, не скажешь о молодых актерах Антоне Тимофееве (Никита) и Вере Бугровой (Люба). В них нет укорененности ни в эпоху, ни в конкретную судьбу. Люба, к тому же, почему-то разговаривает с «польским» акцентом. А Никиту режиссер практически лишил слова, решая образ при помощи «многозначительного» молчания. Когда же постановщик в одном из эпизодов раздевает своих героев, понимаешь, что еще раньше он раздел их символически, лишив материала, который можно было бы сыграть. А ведь у режиссера была прекрасная находка – стоящие рядом ботинки Никтиты и Любы… Еще меньше повезло в этом спектакле Жене, которая после смерти постоянно является главным героям словно персонаж романа Мюриэл Спарк «Портобелло-роуд». Далековато от Платонова, правда?



Заметно, что Владимир Петров любит свои «игрушки» - новейшее оборудование, которым оснащена Малая сцена. И порой переступает грань, за которой технические приемы начинают разрушать ткань замысла. Сцена в Кантемировке решена режиссером в «техногенном» ключе. С потолка с шумом опускаются три мощные станины, которые должны символизировать... уж не знаю что. Они начинают самостоятельную жизнь, привнося в спектакль дополнительные смыслы. Так, в финале Люба отдается не Никите, которого Автор удалил на периферию действа, а осветительным приборам. Как девственница, которую принесли в жертву огнедышащему дракону. Хотел ли постановщик вложить в сцену именно этот смысл? Пластический этюд под музыку «Арии» Баха в исполнении Веры Бугровой, который должен стать эмоциональной кульминацией спектакля, оставляет ощущение неловкости от беспомощности и режиссера, и актрисы.

Вот, собственно, и все. Повесть прочитана, проиллюстрирована живыми картинками, многозначительными паузами и световыми эффектами.

Занавес. Впрочем, занавеса в Малом зале тоже нет.


P.S. Как все-таки не хватало на фестивале "Реки Потудани" Сергея Женовача!


Объявление

Природа создала много красочных местностей с разнообразной флорой и фауной. Особое место занимают цветы. Вашему вниманию предлагаются орхидеи Тирасполь. Более подробно с ассортиментом Вы можете ознакомиться на сайте dostavka-tsvetov-tiraspol.ru.