Культура ВРН

Это ведь так редко — получить от театра радость. Вот сидеть и наслаждаться изумительным, виртуозным незнакомым текстом, понимать, сколь сложен этот комедийный платоновский язык, каких тонких ключиков требует от театра его пьеса, в которой блистает почти каждая фраза (не только феноменальное «Всех опорожню из зала, у меня ум потух», а и другие, прочие), — и радоваться, что такие ключи найдены. Весь спектакль Михаила Бычкова «Дураки на периферии», от начала до конца, я просидела, по-дурацки хихикая и улыбаясь. Это было еще во время весенних питерских гастролей Камерного театра. На Втором Платоновском я пересмотрела спектакль и поняла, сколько пропущено и не дописано в рецензии, которая вот-вот выйдет в «Петербургском театральном журнале». При этом написать о «Дураках» сложно.

Из этой сатирической пьесы, сюжет которой вертится вокруг комиссии Охматмлада (охраны материнства и детства), запретившей делать аборт дуре Марии Ивановне Башмаковой (с которой, как выясняется по ходу дела, переспал в разное время каждый член комиссии, а не только восхищенный любовник, письмоводитель Глеб Иванович, так что чей ребенок — неясно), можно было сделать «советскую сатиру», «Волгу-Волгу», Шкваркина или Киршона, Зощенко, наконец. Это было бы понятно, привычно, но, в общем, бессмысленно. Стилистика «Дураков» сложнее.

Спектакль, рисующий шершавый, бесцветно-серый советский уклад, исключительно живописен, а история про советских бюрократов идет под фортепианную музыку. Стена с горизонтальной крашеной казенной «панелью» меняет один чудесный акварельный колорит на другой: от оранжевого с желтым к сиренево-охристому, так что персонажи колористически буквально вписаны в полотно. Из стены вырезан и вдвинут в глубину квадрат. И хотя ясно, что за ним разворачиваются абстрактные цветовые плоскости, в «окне» мерещатся бескрайние дали, широкие картины вольной родной природы, горизонты. Этот квадрат — то ли остаточное явление живой жизни, которую скоро вдвинут согласно какому-нибудь постановлению в стену, захлопнут окно — и действительность утратит сияющие цвета, обозначив победу советского и канцелярского. То ли дали неоглядные так и будут манить «в форточку» своей красотой, которую советские уродцы не замечают и не заметят, прислоненные советской действительностью к масляной краске казенного неуюта.

Они — болваны.

Восхитительная идиотка с оловянными, выпученными, «рыбьими», но ярко-лазоревыми глазами, с белесыми ресницами и рыжей косой Мария Ивановна (замечательный гротеск Елены Лукиных), чувствительно распевающая «Кудеяра-атамана» и внятно формулирующая: «Уйду я от вас… а мужа к стенке…». Конечно, «баба — дело текущее», но в прелестях общедоступной бабы в «Дураках» все и дело…

Ее любовник, тщедушный письмоводитель Рудин (Андрей Новиков), весь состоящий из одной только пылкости чувств. В прошлом историческом времени он мог бы быть «маленьким человеком», а ныне просто задавленное ничтожество.

Туповато-хитроватый муж, счетовод Башмаков (Юрий Овчинников), потеющий от многотрудности своей жизни при разной власти.

Члены комиссии, держащиеся за чиновничье место, потому что, как говорит секретарь комиссии Ащеулов (Борис Алексеев), «к грунту от государства возвращаться не стоит». Председатель комиссии Карп Евтюшкин в одном случае (когда его играет Андрей Мирошников) – круглоголовый болван-бюрократ, лучезарно поддерживающий своей глупостью государственный идиотизм, в другом (Камиль Тукаев) – хитрый и изворотливый демагог, маскирующий ум под большевистскую глупость. Лутьин (Вадим Кривошеев) туг умом настолько, что от мыслительного напряжения у него темнеют и вылезают из орбит глаза.
Жены охматмладовцев, подающие на развод (Елена Дахина, Людмила Гуськова), комическая судья (Татьяна Чернявская), огромная милиционерша (Мария Малишевская) -- все они создают диковатый советский мир, в который однажды по-танцевальному, на цыпочках вплывет деревенская жена Ащеулова, лучезарная Алена Фирсовна (Екатерина Савченко), словно пришедшая из другой живописи, из Нестерова. Придет с горячими пышками и светлой улыбкой. И услышит вдруг, что «Бога нет», и начнет наивно искать его в зале: «А где же он?» И когда под оркестр ворвется обретшая свободу эмансипированная Марья с ребенком, робкая селянка так же на цыпочках ретируется: «Вася, я побегу, очень страшно с вами, с разбойниками». И все — с глуповато-виноватой светлой улыбкой.

Все это было бы смешно, если бы мы не знали, что такое для Платонова «народ». Сколько богоизбранного мерещилось ему в людях прекрасного и яростного мира. «Дураки на периферии» — трагическая констатация того, чем стал при советской власти этот народ, во что превратился («весь народ живет как одно семейство, без пола и должности», то есть, все живут со всеми, но по расписанию: «Время пить. Обед переварился»).

Правда, режиссер-стилист М. Бычков не склонен к социальности, он ставит буффонаду, оформляя ее неконкретно, озорно, занимаясь циркизацией театра, тонко интонируя платоновский текст, как бы размывая его масляные краски театральным разбавителем. Что ужасаться жизни, в которой человек точно знает: «Мир документально не удостоверен», — а значит, вроде мира и нету… Мира, видимо, действительно нет…

Прекрасное оформление и гримы Юрия Сучкова и Михаила Бычкова отсылают нас и к старой «Осени нашей весны» Резо Габриадзе (на фестивале зрители увидят другую ее редакцию). Почему-то, скажем, вспоминается сцена суда над Борей Гадаем: там были куклы-дураки, тут — «окукленные» люди, очаровательные идиоты — советские трудящиеся. У них и так от природы лбы оловянные, а мозги — проржавевшие и неповоротливые (практически все — Органчики, и в каждом заведена заезженная пластинка какого-то одного, вполне гротескового понятия-чувства-состояния). Эти люди с опилками и директивами вместо мозгов — губители жизни, у которых периодически «настроение набухает». В финале они будут перекидывать с рук на руки кокон с никому не нужным яйцеобразным младенцем — и вдруг выяснится, что мальчик в этом коконе мертв. А они, живущие согласно протоколам, выглядят при этом живее всех живых, более того — узнаваемы и вполне современны, как и многие фразы типа: «Кругом закон, а мы посередине мучаемся»…

Нынешние теоретики комического часто приводят цитату из книги Р. Юренева о советской кинокомедии, где он перечисляет виды смеха: «Смех может быть радостный и грустный, добрый и гневный, умный и глупый, гордый и задушевный, снисходительный и заискивающий, презрительный и испуганный, оскорбительный и ободряющий, наглый и робкий, дружественный и враждебный, иронический и простосердечный, саркастический и наивный, ласковый и грубый, многозначительный и беспричинный. Торжествующий и оправдательный, бесстыдный и смущенный. Можно еще и увеличить этот перечень: веселый, печальный, нервный, истерический, издевательский, физиологический, животный. Может быть даже унылый смех!» В нашем смехе на «Дураках» присутствует почти все перечисленное, но присутствует одновременно, всем спектром, смех становится сложносочиненным, как, собственно, и простой по видимости спектакль.

Акварель — да, «сатира акварелью» — да, клоунада — да, все герои — марионетки, куклы-истуканы — да. Это дураки в разных видах и разных видов на фоне разных живописных «видов» родной природы.

Но нарисованный допотопный мир при всей своей отчужденной живописности, акварельной нежизненности, как выясняется, не так уж далек от нынешнего, нашего, уже не распахнутого синим окном в голубые дали нетронутой русской природы. Дело не в прямом совпадении: уже не комиссия Охматмлада, а РПЦ лоббирует в эти дни закон об отмене абортов (и будут Марии Ивановны оставлять на чужих руках и холодных клеенках домов малютки еще больше новорожденных потенциальных покойничков, а самой репертуарной литературой будет, видимо, «Казус Кукоцкого» Л. Улицкой, пока поставленный только студентами А. Праудина). Дело в катастрофически множащемся количестве злокачественных отечественных дураков, гораздо более страшных, чем платоновские нелюди. Они, еще недавно, как пел Окуджава, обожавшие «собираться в стаю, впереди главный», расправили крылья, ввергнув страну в бредовые реформы образования и культуры. И не только на периферии. А прямо по центру. И далее — везде.