Культура ВРН

Порой кажется, что пианисту нет дела до публики: настолько сильна концентрация на исполнении, что кажется, будто рояль – физическое продолжение человека, который на нем играет. И при этом никаких усилий, никакого преодоления: Плетнёв играет так, будто у него уже нет вопросов. Это прямая связь с Бетховеном и Шуманом, Скрябиным и Шопеном. И так ли важно, что кто-то не узнал десятую сонату, не вспомнил тональность «Юморески» или номер опуса Прелюдий? Слушайте музыку, она всё подскажет, словно говорит пианист.

До прошлого года Плетнёв не играл на публике шесть лет. Что заставило его вернуться? Что изменилось за эти годы? В нём, в публике, в этом, как бы отстраненно ни вел себя исполнитель на сцене, необъяснимом процессе овладения вниманием десятка сотен человек? Хотя, это как раз объяснимо: сила Плетнёва ощущается даже в молчащем до поры одиноком рояле в ожидании пианиста. Не зря Михаил Васильевич возит за собой инструмент и настройщика, но, думается, даже если бы он играл не на первоклассном инструменте, он всё равно звучал бы божественно.

Игра Плетнёва не требует разбора, его интерпретации – совсем не похожие на то, что звучит у нас в голове, скажем, при упоминании о Семнадцатой сонате (знаменитой «Tempest», «Буря») Бетховена – совершенны, как шедевр или как явление природы: никому ведь не придет в голову исправить закат или рафаэлевскую мадонну…

«Музыка – это язык ангелов», - говорили немецкие романтики. Они знали в этом толк – как придуманный Гофманом капельмейстер Иоганнес Крейслер или реальный Роберт Шуман, автор «Юморески», прозвучавшей в концерте Плетнёва. Удивительная, наполненная столькими вариантами смыслов, приближающая к какому-то мистическому знанию, которого не прощают – в интерпретации Плетнева совсем не страшная, лишенная убийственной красоты, дивная музыка, о которой каждый из тысячи человек в зале мог бы сказать: это история про меня. Потрясающий цикл Прелюдий ор.11 Скрябина – трепетный, теплый, живой. После которого мы всё-таки выпросили третье отделение: два прекрасных биса – Этюд Скрябина до-диез минор и Ноктюрн Шопена ор. 27 № 2.

И всё-таки, почему Плетнёв вернулся как пианист? С оркестром он управляется так же виртуозно, как с роялем (и, к слову, с самолетом и вертолетом: говорят, в Ивановку, музей-усадьбу Рахманинова, где 15 июня начнется фестиваль имени композитора, Михаил Васильевич прилетит на собственном вертолете). Пианисту такого класса уже не нужно удовлетворять амбиции, Плетнёв сегодня единственный исполнитель уровня титанов – Клаудио Аррау, Вильгельма Кемпфа или его любимого Артуро Бенедетти Микеланджели. Думаю, ему просто жаль нас, хронически забывающих выключать мобильники, ерзающих на стульях, зашоренных в своих представлениях о музыке – не зря поначалу многие чувствовали себя неуютно, не услышав названий произведений и фамилий авторов. Игра Плетнёва – непревзойденная, достигшая абсолюта в совершенстве – не может ни увлекать, ни сокрушать, она прекрасна. И вызывает чувство глубокой благодарности за то, что нам повезло жить с ним в одно время.