Культура ВРН

…Сережу Каданцева хоронили в сильный мороз, поэтому цветы, которые принесли ему в последний раз друзья и поклонники, звенели как стеклянные. Все были ошеломлены такой ранней (68 лет!) и несправедливой смертью, хотя знали, что последние несколько лет он прибаливал.

Пять лет назад он покинул театр оперы и балета, где пропел почти 25 сезонов, и перешел на преподавательскую работу, готовя, так сказать, себе смену. Хотя сам он как певец был неповторим. Это могут подтвердить все любители оперного искусства нашего города, слышавшие его Дона Карлоса, Герцога, Фауста, Манрико, Водемона, Ленского, Альфреда Жермона – партии лирического тенора, хотя крепкая вокальная школа позволила ему подготовить и спеть две сложнейшие партии драматического тенора – Хозе в «Кармен» и Германа в «Пиковой даме». Две последние роли позволили ему блеснуть и незаурядным драматическим дарованием.

В школьные годы Сережа был участником пионерского театра имени Павлика Морозова Воронежского Дворца пионеров, где даже играл Аркадия Гайдара. Перспектива стать артистом, конечно, им рассматривалась, но речь шла о драматическом артисте. Была и попытка поступить в театральное училище имени Щепкина, где его забраковали за… отсутствие голоса. Голос обнаружился только во время службы в армии, и командир части самолично отвез его на прослушивание в консерваторию.

Так начался его довольно извилистый путь к оперной сцене, ибо сначала Каданцев окончил отделение эстрадного пения, проработал несколько лет на эстраде, а уж потом, после вокального отделения Киевской консерватории стал солистом Киевского театра оперы и балета, откуда в 1979 году и переехал в родной Воронеж.

Для Воронежского театра он стал поистине подарком судьбы. Все знают, какая проблема с тенорами в провинциальных театрах. А тут полетный голос нежнейшего тембра, хрустально-серебристый, прекрасная школа и… никаких капризов. Участие в гастролях, концертах, во всех городских мероприятиях... И все легко, изящно, артистично. Ибо Сергей Михайлович обладал даром истинного таланта: он любил радовать публику. Когда артист сам получает удовольствие от пребывания на сцене, оно передается и зрителю.
Его полюбила публика, его полюбили коллеги. Неконфликтный, не дающий себя втянуть ни в какие интриги, простой в общении, он жил творчеством и интересами своей семьи.

Я познакомилась сначала с его женой, красавицей Ириной. Она, как и я, была театроведом, а нас в городе так мало, что все наперечет. Но тут еще совпали вкусы, интересы и пристрастия. Мы были людьми одной крови. А еще так получилось, что наши сыновья-одногодки учились в одном классе. Так что дружба наша – тоже как подарок судьбы. Моей, во всяком случае.


Нигде и никогда мне не было так весело и хорошо, как в компании у Каданцевых. Мы собирались очень часто, практически каждую неделю. Ира пекла пироги, накрывала на стол, никогда не жалуясь и как будто не уставая – а ведь всю неделю работала. Поздний ужин частенько переходил в ранний завтрак. Бесконечные разговоры, обсуждение театральных новостей, танцы и, конечно, пение. Сережа был душой компании, ее главной пружиной. Он галантно танцевал со всеми дамами, никому не отдавая предпочтения, всем рассыпал тонкие комплименты. Он сыпал анекдотами, играл на пианино и на баяне, пел соло и дуэтом с Ириной. Никогда мне не забыть, как звучали в их исполнении романс «Не уезжай ты, мой голубчик», популярные песни 60-70-х годов, народные украинские и русские. В конце веселья Сережа пел обычно песню Пахмутовой и Добронравова «Как молоды мы были…» - ее он очень любил, считал гимном поколения шестидесятников, исполнял проникновенно, до слез у слушателей. Не помню, исполнял ли он ее в концертах или только мы были такими счастливчиками. Концертных программ у него было несколько: и итальянские песни, и песни военных лет, и романсы на стихи А. Кольцова – огромный репертуар, с которым он выступал в Воронеже, в Липецке, с оркестром народных инструментов. Выезжал за рубеж: в советские годы – в Польшу, Венгрию, Чехословакию, Болгарию, в конце 80-х – в Англию, Грецию, на Кипр. Возвращался с сувенирами, подарками, рассказами, впечатлениями.

Разумеется, наше общение не ограничивалось весельем. Дружба для этой семьи – понятие круглосуточное, и сюда можно было прийти и с бедой, и за советом в трудную минуту жизни. И всегда его коронная фраза «Не дрейфь, Людок, пробьемся!» была решающей в моих действиях.

Он жил широко и размашисто, щедро дарил себя людям и творчеству. Ни от кого особо не зависел, ни перед кем раболепно не склонялся. Богатства не нажил, ибо в нашей стране талант никогда не ценится по заслугам.