Культура ВРН

«…те, которых называют поэтами, художниками, созерцателями, творцами. Чем они должны обладать?» – задавал себе вопрос И. А. Бунин в ноябре 1921 года в философском этюде «Книга моей жизни». Далее сам отвечает: «Способностью особенно сильно чувствовать не только своё время, но и чужое, не только свою страну, но и другие, не только себя самого, но и прочих людей, то есть способностью перевоплощения и, кроме того, особенно яркой и вообще особенного свойства памятью».

Согласитесь: такое Всеведение и Всёчувствование – все-таки привилегия (исключительное право) Творца. Земной бренный человек лишь до какого-то предела может приближаться к такому мирочувствованию. И чем ближе этот предел, тем, видимо, щедрее Дар Божий, данный в удел избранникам Его.

И.А. Бунин об этом свойстве в себе самом: «Рождение никак не есть моё начало. Моё начало и в той непостижимой для меня тьме, в которой я был от зачатия до рождения, и в моем отце, в матери, в дедах, прадедах, пращурах, ибо ведь они тоже я, только в несколько иной форме, где, однако, многое повторилось почти до тождественности. Будда говорил: «Я помню себя ещё козленком». И я сам испытал однажды – как раз в стране Будды, в индийских тропиках, – особенно острый ужас одного из подобных воспоминаний, ужас ощущения, что я уже был среди этого райского тепла и райских богатств… И не раз чувствовал я себя не только прежним собою, – ребенком, отроком, юношей, – но и своим отцом, дедом, прадедом, пращуром, в свой срок кто-то должен и будет чувствовать себя – мною: индийская карма совсем не мудрствование, а физиология».

Этот мотив – неразрывной связи со Всебытием, – пожалуй, главный в жизнетворческом поведении И.А. Бунина. Мотивы социальные, психологические, моральные, исторические в его произведениях – лишь производные этого путешествия во Времени и Пространстве. Из ощущения Всебытия и ослепительно резкие контрасты бунинского художественного мира и его удивительный масштаб: «смерть – бессмертие», «время – вечность», «я – мир», «безобразия жизни – Красота мира», «изменчивость – постоянство», «сладостная скорбь – мучительная радость»…

Мистически загадочен путь Бунина. Благо, он сам о себе и его современники-свидетели оставили много документального. Так, в его жизни не раз возникали картины – предчувствия, предсказания, которые, исчезнув, оставляли последействие в памяти разума и чувств, приводящее в конце концов к конкретному воплощению.

В «Автобиографических заметках», написанных в годы сороковые прошлого века, в конце жизни, он вспоминает одно из подобных видений и связывает его с пробуждением к творчеству.

«Моя писательская жизнь началась довольно странно… когда я, мальчик лет восьми, вдруг почувствовал горячее, беспокойное желание немедленно сочинить что-то вроде стихов или сказки, будучи внезапно поражен тем, на что случайно наткнулся в какой-то книжке с картинками: я увидал в ней картинку, изображавшую дикие горы, белый холст водопада и какого-то карлика с бабьим лицом, с раздутым горлом, стоявшего под водопадом с длинной палкой в руке, в небольшой шляпке, похожей на женскую, с торчащим сбоку птичьим пером, а под картинкой прочел подпись, поразившую меня своим последним словом, тогда еще, к счастью, неизвестным мне: «ВСТРЕЧА В ГОРАХ С КРЕТИНОМ». Кретин! В этом слове мне почудилось что-то страшное, загадочное, даже как будто волшебное, будто некий пророческий знак был для меня в том, что наткнулся я в тот день на эту картинку…».

И в самом деле – дикие горы, водопад, загадочный карлик-кретин – всё это было так не похоже на среднерусские печальные степные просторы, окружавшие тогда будущего писателя. Но все это в какой-то степени оказалось прообразом будущего, в котором были десятки гор и водопадов в самых экзотических странах, а также и сотни кретинов, правда, на первый взгляд, более привлекательной внешности, чем тот карлик на картинке…

Цепь «случайностей» в жизни Бунина в её итоге выстраивается в закономерность. Кажется, некая Всевышняя Сила заботилась о том, чтобы всё было в его жизни именно так, а не иначе, и вела его от шага к шагу, не раз подводя к «пропасти», но не давая пропасть, круто уводя в последний момент. Потому-то мысль о смерти, можно сказать, главная в его творчестве.

Он постоянно помнил о смерти и потому так «по-звериному» (выражение И.А. Бунина – Н.Т.) любил жизнь!

Картинка с горами, водопадом и карликом отлеживалась в подсознании целых десять лет. До 18 лет Бунин дальше Ельца и Ефремова не имел возможности путешествовать, хотя бы по причине нищеты родителей. Но зато он – неразбавленно! – всею свежестью чувств впитал в подробностях и жизнь, и природу срединной России, так впитал, что хватило этого запаса ему на 33 года эмиграции, а всего на шесть с половиной десятилетий последующей жизни.


В восемнадцать же, выпросив денег у своего старшего брата Юлия, он навещает его в Харькове, а затем на эти деньги совершает первое в своей жизни «паломничество» – в Крым. Посещает Севастополь, в обороне которого в середине века участвовал его отец, а также его кумир тех лет Лев Николаевич Толстой…

После этого, при всяком удобном случае, связанном обычно с наличием денег, он расширяет географию путешествий, насыщаясь впечатлениями, делая путевые заметки…

А позже, когда стали появляться деньги за публикации, началось регулярное паломничество с друзьями, с любимой женщиной в страны иные, далёкие, экзотические.

В предисловии к французскому изданию повести «Господин из Сан-Франциско» Бунин признается: «Я много жил в деревне, много путешествовал по России и за границей: в Италии, Турции, на Балканах, в Греции, в Палестине, в Египте, в Алжирии, в Тунизии, в тропиках. Я, как сказал Саади, «стремился обозреть лицо мира и оставить в нём чекан души своей», меня занимали вопросы психологические, религиозные, исторические».

Любопытнейшая деталь: нечто сущностное для всей своей жизни узнавал всегда в дороге, всегда вне дома, которого, в сущности, никогда и не было. Так, со своей первой женой Анной Цакни познакомился в Одессе в доме приятеля. С Верой Николаевной Муромцевой-Буниной – в Москве, в доме писателя Бориса Зайцева. О революции 1905 года узнал, гостя у сестры А.П. Чехова в Ялте. О начале первой мировой войны – на пристани в Саратове. О присуждении Нобелевской премии – в кинотеатре на сеансе.

Действие в большинстве его стихотворений и рассказов происходит в дороге: в поезде, в гостинице, на даче, на пароходе, на пристани…


Отсутствие осёдлости, путешествия в Простанстве и во Времени отражаются и в названиях. Цикл рассказов, принесших ему славу прозаика, называется «Тень птицы». В нём – мимолетность, полётность…
Названия стихотворений: «Далеко на севере Капелла…», «Ночь Аль-Кадра», «Ра-Озирис, владыка дня и света…», «Тропами потаёнными», «В открытом море», «В горной долине», «Океаниды», «Чёрный камень Каабы», «Стамбул», «Хая-Баш», «Тэмджид», «У берегов Малой Азии», «На пути под Хевроном», «Белые крылья», «Птица»…

Да… Летательный исход, кажется, был единственным выходом в его жизни. О том же свидетельствуют и названия многих его рассказов. Кстати, один из первых, обративших на себя внимание российской критики, назывался «На край света»…

Особые счёты и со Временем: «Князь Всеслав в железы был закован…», «Архистратиг средневековый…», «Архангел в сияющих латах…»…

«Совсем как птица, был я всю жизнь!» - записал Бунин в дневнике на исходе лет.

Но…

У птицы есть гнездо,
у зверя есть нора.
Как горько было
сердцу молодому,
Когда я уходил
с отцовского двора,
Сказать «прости»
родному дому!
У зверя есть нора,
у птицы есть гнездо.
Как бьется сердце
горестно и громко,
Когда вхожу, крестясь,
в чужой наемный дом
С своей уж ветхою котомкой!
25.VI. 1922 г.

Бунин всю жизнь был БОМЖ в полном идиотическом смысле этой странной аббревиатуры. Он – никогда! – в своей 83-летней жизни не имел собственного дома, квартиры. Ни-ко-гда! Предельная нужда Нобелевского лауреата особенно поражала иностранцев. Неприхотливость бытовая была натурой писателя. Главной для него всегда была Жизнь Души.

«Так всю жизнь не понимал я никогда, как можно находить смысл в службе, в хозяйстве, в политике, в наживе, в семье… Я с истинным страхом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишество и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть…».

Ну, что ж, каждому – свое. Бунин мерил жизнь иными мерками, чем большинство людей во все времена. Масштабами – небытовыми.

В философии странствий – весь Бунин: «Две, три тысячи лет – это уже простор, освобождение от времени, от земного тления, печальное и высокое сознание тщеты всяких слов и величий. Все мои самые заветные странствия – там, в этих погибших царствах Востока и Юга, в области мёртвых, забытых стран, их руин и некрополей…».

Особые отношения с Пространством и Временем не обманули Бунина.

Пространство и Время вспоминают о нём – Сегодня.