Культура ВРН

Сегодня в рубрике «Персона» - Вячеслав ЛЮТЫЙ – литературный и театральный критик, публицист, автор ряда статей о постмодернизме, цикла работ о современной русской поэзии.
Родился в 1954 году в городе Легница (Польша) в семье советского офицера. После окончания Воронежского политехнического института работал радиоинженером, служил в армии.
В 1993 году окончил Литературный институт имени М.Горького – семинар критики, учился в аспирантуре.
В настоящее время Вячеслав Дмитриевич заведует отделом культуры, искусства, краеведения и современных проблем журнала «Подъем».
Печатался в журналах «Детская литература», «Подъем», «Сура», «Дон», «Донской временник», «Наш современник», «Русское эхо», альманахе «Теплый стан», газетах «Литературная газета», «Литературная Россия», «Завтра».
Лауреат премии журнала «Подъем» «РУССКАЯ РЕЧЬ» за 2004 год, премии Общественной Палаты Воронежской области «Живые сокровища славянской культуры».
Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.

Предлагаем вашему вниманию эссе Вячеслава Лютого
Пушкин и церковная ограда


Всякий пишущий знает, что сочинения писателя и его жизнь – вещи, которые можно совместить лишь отчасти. Известно высказывание Чехова о том, что ему не интересно приватное житье-бытье автора – достаточно самого произведения, дабы полюбить его или со скукой отложить, а то и отринуть.
В христианстве непререкаемо правило: ненавидь грех, но люби человека. То есть отделяй прегрешение от его носителя, поскольку Дух Божий дышит, где хочет, и злодей впоследствии вполне может стать подвижником или мучеником за веру Христову.

Мы чтим Пушкина за его творения, которые выразили русского человека как никакие другие. И сопереживаем бытовой жизни поэта, в которой находим и множество высоких примеров поведения.
Наша любовь соединяет пушкинскую поэзию с пушкинской честью и достоинством в некий творческий акт – единый и именной. Мы всем сердцем впитываем его важнейшие черты и приметы. Постепенно они преобразуются в нашем сознании в образ сложной судьбы, которая, в свою очередь, подсказывает нам, как поступить в том или ином случае.
Так в чем же грешен поэт?
В женолюбии, в богохульствах, в питии вина, в гордыне. По-человечески это понятно. Однако если кто-то последует за Пушкиным шаг в шаг исключительно по такой тропе, то перед нами – человек неумный. Невозможно представить, чтобы он отличался теми же драгоценными достоинствами, которые от имени Пушкина совершенно неотделимы. Это – дружество, неспособность предавать, храбрость, самозабвенная любовь, склонность защищать бедного или уязвимого, сострадательность и милосердие, чистосердечное желание помочь тому, кто в этом крайне нуждается по изначальной доле своей...

С сожалением и сочувствием мы относимся к христианским слабостям Пушкина – слабостям сильного и вдохновенного русского человека. Поскольку Александр Сергеевич Пушкин превосходит в нашем понимании Ивана Петровича и Николая Антоновича, Сидоркина и Пирожкова, инженера и чиновника, рабочего и продавца…
В Пушкине есть кристалл характера, того самого, о котором говорил Гоголь, заглядывая на двести лет вперед.
И вот теперь иной священник, возвышая голос, вдруг обращается к слушателям даже не с амвона, а со светской трибуны и безо всяких оговорок призывает их отвернуться от нашего национального поэта – как от фигуры греховной, противоречащей Христовым заповедям. Проповедник лукаво соединяет поэзию и автора в одно предосудительное, притемненное литературное целое, а грешника и его грех – считает порождением князя мира сего, забывая о безмерной любви Спасителя к слабому и мятущемуся земному человеку.

Не желая разбираться в сложном и неоднозначном, самоуверенный клирик пытается перевести наш тернистый путь, извилистый и непоследовательный, на движение по удобным «трамвайным рельсам» – когда ясны дорожные правила, видна очередная остановка, отчетлив сигнал светофора. В подобных речах заметно тщеславие церковного чиновника, который жаждет собственной власти и почета.

Сколько нам известно старцев-простецов, чьи слова полны ласки и участия! Принимая их наставления, совсем не думаешь о том, во что облачен говорящий. Зримое отходит на второй план, и ты весь превращаешься в сердечный слух и душевное переживание.

Не то в случае, который стоит перед глазами, смущает твой дух, заставляя неловко отвести взгляд от оратора. Пусть же он снимет рясу и скажет ровно то же самое, не отстраняясь от своей пасты посредством «мундира», пусть попытается взять в руки твое робкое сердце, запутавшееся в паутине мирского…
Но нет, не происходит этого. И ты понимаешь, что искуситель – везде, священник – такой же человек, что и ты сам, а Христос может посетить любое сердце. Первые станут последними, и последние станут первыми, нет привычной очереди, ибо всё – по милости Божьей, а вовсе не по заслугам и тем более – не по чину.

И будут лежать на твоем столе книги, не спорящие одна с другой: дневники батюшки Иоанна – чудотворца кронштадтского, и стихи Пушкина Александра Сергеевича – прощеного грешника, солнца русской поэзии…