Культура ВРН

- У меня классическое образование, я закончил Санкт-Петербургскую консерваторию и аспирантуру, – говорит пианист. – Сразу после школы-десятилетки были два года в Ганноверской Высшей школе музыки и театра – два очень интересных года. Я учился у выдающегося пианиста, профессора Владимира Крайнева. И именно там мне пришла мысль начать обрабатывать музыку. А затем я принял решение вернуться назад, потому что мне просто не нравилось пребывание в Германии.

Если ты хочешь развиваться, добиваться каких-то серьезных результатов, ты должен подумать о том, чтобы у тебя были хорошие условия. Это очень важно для представителя любой профессии.

Джазом начал заниматься, в общем-то, не случайно. Я родился в семье, где уже были джазовые музыканты. Мой отец – джазовый гитарист, мой дядя, Евгений Маслов, достаточно известная персона. Он в 80-х уехал в Америку и в Россию возвращался, наверное, раза 2-3. Так что с самого рождения я находился в джазовой среде, да и природа наградила слухом.

В нашей стране ещё не так сильно развита джазовая профессиональная школа. С 2013 года я стал преподавать в нашей Санкт-Петербургской консерватории, причем не только предмет фортепиано. У нас открыли курс «Джазовая импровизация» на основе общего студенческого образования. И это прорыв! Потому что во всём мире, в частности, у наших американских партнеров, уже давно это направление развито. На мой взгляд, музыка без импровизации – это что-то очень странное. Потому что если посмотреть логически, то, наверное, сначала многие поколения существовала импровизация, и только потом музыку стали записывать. Так что импровизация имеет колоссальное значение. Даже в музыке Моцарта пианист в состоянии импровизировать штрихами, динамикой. Потому что невозможно в выступлении спланировать всё от и до (конец цитаты).

Александр делился профессиональным опытом, рассказывал интересные, а порой и смешные истории, обращался с вопросами к публике. Которая, надо сказать, была очень живой и отзывчивой. Аплодисменты и смех стали неотъемлемой частью встречи.


Любовь Еремеева, зритель:

- Александр очень хорошо знает партитуру, это сразу видно и слышно. Произведения композиторов он не портит, а наоборот. У него всё культурно, вежливо, со вкусом, он не преступает границ и ничего не нарушает. Он очень хорошо чувствует форму. Видна наша русская школа, неважно, что музыкант провёл два года в Ганновере. Импровизация – это очень сложно. Тут мало того, что слух должен быть хороший, надо чувствовать ритм, знать законы построения произведения. Импровизация тоже поддается законам. Я всю эту кухню знаю, я дирижер-хоровик, работала аккомпаниатором в хореографии 36 лет.


Не обошлось и без самой музыки. Александр исполнил фокстрот «Неудачное свидание» А. Цфасмана в авторской джазовой обработке, «Танец пастушков» П. Чайковского, польский акт из оперы «Жизнь за царя» М. Глинки, который он «обработал по-польски». Вскоре музыкант пригласил на сцену Нику Мельникову, с которой они в четыре руки сыграли ещё несколько произведений в оригинальной обработке, а также сочинения самого Александра Маслова. Прозвучали «Бельгийская сюита», «Ночные лисы на Ватерлоо» и пьеса «Она всё еще бежит!».

Завершился мини-концерт пианистов произведением А. Цфасмана «Снежинки». Но встреча на этом не окончилась. К нему поспешил подойти начинающий пианист и попросил дать мастер-класс. А затем молодой человек достаточно профессионально сыграл пьесу Рахманинова. Александр отметил способности юного дарования и даже пригласил в свою академию в Петербурге.


Маслов был в этот вечер буквально нарасхват, удалось задать ему несколько вопросов уже по дороге к машине, которая везла его на репетицию.

– Что вам все-таки ближе – классика или джаз?

– И то, и другое. Я их не разделяю. Многое, что есть в джазе, для меня классика. Поэтому для меня это одно и то же.

– Насколько важно уметь импровизировать, и почему этому нужно учить?

– Здесь очень хороша аналогия с разговорной речью, поскольку импровизацию можно смело назвать языком. Если мы общаемся и разговариваем заученными стихами, то это означает, что мы не всегда можем выразить то, что хотим сказать. То же самое в музыке.

– Может ли импровизация рождаться прямо на сцене?

– Нет, конечно. Лично я не пытаюсь выйти на сцену и импровизировать весь концерт, это нереально. Для этого, наверное, надо всю жизнь заниматься только лишь импровизацией. Есть масса примеров, когда многие выдающиеся джазовые музыканты, грубо говоря, просто заучивали определенные отрезки своего определенного импровизационного соло, и в этом нет ничего постыдного. Ведь бывает такое, когда хорошо импровизируется, а когда – нет, нелётная погода. Поэтому джазовая сцена у нас в России мне кажется не такой серьёзной. Попробуй выйди в большой зал филармонии и там отыграй импровизацию на сто процентов! То есть, естественно, нужно будет сыграть что-то заранее подготовленное. Даже джазовые музыканты импровизируют в рамках джазового стандарта, они знают заранее мелодию, гармонию. Это импровизация процентов на семьдесят. Есть направление free jazz – свободная импровизация. На мой взгляд, это несерьезно. Я никогда не буду стремиться к тому, чтобы выйти на сцену и просто дурака валять.

– Как долго длится работа над произведением? Чего больше – обработанных произведений или полностью своих?

– Всегда по-разному. В каждой обработке своя логика, свой сценарий. У меня есть «Арабский танец» Чайковского, и там в качестве обработки я использовал всего несколько нот. А бывает, что включается очень большой кусок авторский музыки. Например, сейчас я работаю над балетом «Спартак», и, послушав несколько версий самого балета, я понял, что ещё во времена Хачатуряна его играли не так, как он написан. Всё сикось-накось. Есть номера, где видно, что их резали ножницами, такты переставляли местами. И это было ещё при композиторе!

– Что вас вдохновляет в работе?

– Всегда вопрос в тупик (смеётся)! Да ничего, просто желание работать. Сочинять – это же здорово!