Культура ВРН

Я родился в России и считаю себя русским евреем. Я 20 лет прожил в Швейцарии, несколько лет живу в Англии, но мое мироощущение не меняется от этого», – говорит Кантор о себе. Он эмигрировал из России в 1993 г., долго жил в Швейцарии, теперь большую часть времени проводит в Лондоне, а во время школьных каникул живет с семьей на Сардинии. «В Англии сейчас каникулы, поэтому мы здесь. Дети весь день на свежем воздухе. А летом все родственники, друзья приезжают. У нас заезды как в пионерском лагере. Нам хорошо здесь», – рассказывает бизнесмен.

– Почему решили поучаствовать в приватизации «Акрона»?

– Это был один из первых всероссийских чековых аукционов. Я почувствовал, что это мой момент. День и ночь шли вычисления: этот риск оправдан или нет. И я решил, что этот риск оправдан: я вложил три четверти всего, что у меня было за душой (я не брал взаймы), – то, что я заработал по крохам на других бизнесах. Купил несколько сотен килограммов ваучеров и вложил в акции «Акрона».

– Чтобы попасть на аукцион, необходимо было иметь знакомства в правительстве?

– Нужно было иметь информацию. Нам повезло. Мы были хорошо знакомы с предприятием. Оно называлось «Акрон», расшифровывалось: «Азотная компания Россия Новгород». Мы имели контракты с этой компанией, знали ее слегка изнутри. Неглубоко: мы не знали трейдинг, производственный процесс, но экономический сектор компании ценил нас как консультантов. Сначала мы получили контракт на экологический мониторинг. Потом они нам дали контракт на подготовку юридической и правовой базы для приватизации «Акрона». Но не для массовой приватизации, как потом была для всех. Это было за год до указов Ельцина – менеджмент хотел приватизировать завод в свою пользу, но [они] не знали, как к этому подступиться. Мы знали желание хапнуть контрольный пакет, попилить его втихую, не поделившись с работниками. В этом была их ошибка. И я это понял: 51% – как было потом в законе – должно уйти трудовому коллективу, не надо его обманывать. Все равно боком выйдет. А они хотели втихую приватизировать, даже и от нас все это скрыть. Собственно говоря, мотивирующим фактором (я же говорю, что много личного, вообще, в жизни ничего, кроме личного, нет) стало то, что они от меня скрыли факт приватизации. Я помню, с семьей уехал отдыхать в Эйлат. Вдруг мне звонит моя секретарь и говорит: вышла газета, и на какое-то число назначается аукцион по продаже 49% акций «Акрона». Я говорю: «А почему это тайна такая?» Она говорит: «Не знаю». И я так обиделся и подумал: «А не наказать ли их за это? Почему мы не принимаем участие?» И стал примерять к себе. Нужно было оценить конкуренцию. Это был специализированный чековый аукцион, на котором выиграть было очень сложно. Я не знал ни губернатора [Михаила] Прусака, ни чиновников областной администрации. Вот что нам помогло. На завод претендовали [Борис] Бирштейн и «Сиабеко», его лоббировало Министерство минеральных удобрений, потому что «Сиабеко» была под патронажем семьи [Юрия] Андропова (недавно почившего в бозе Генерального секретаря ЦК КПСС), само министерство в каком-то лице, норвежская Norsk Hydro (в то время кроме металлов производила удобрения. – «Ведомости») и менеджмент. Но на чековом аукционе побеждает тот, кто побогаче. А если пришло два или три равных претендента, то выигравшего вообще нет. Поэтому главное было в том, что придут или нет. И исход мне приснился: что все четыре группы не придут с большими пакетами. Менеджмент не придет, потому что как им трудовому коллективу показать, что они взяли на несколько миллионов долларов кредит, купили чеки, а не предоставили кредит всему коллективу? Norsk Hydro – большая бюрократическая компания и едва ли сможет провести через совет директоров решение о покупке резаной бумаги под названием «ваучеры», чтобы поучаствовать в приватизации. А надо было на $2–4 млн купить ваучеров и только взять контрольный пакет. Министерство и «Сиабеко» были накрыты скандалом с [Александром] Руцким, который тряс чемоданами с компроматом. Я мысленно себе представил, что в такой ситуации они примут решение, что они хапают контрольный пакет, – [такое] невозможно. И я сказал себе: «O’кей. Вперед с песнями». Оставались детали: как приехать в «Акрон», не засветившись? Риск был такой: если бы я приехал открыто – поездом из Петербурга или прилетел в аэропорт, который тогда работал, меня бы соглядатаи вычислили. Автомобильная дорога тоже не подходила, потому что менеджмент договорился кое с кем, чтобы они смотрели за дорогой. И в голову пришла фантастическая идея: я вспомнил, что у меня несколькими этажами выше живет сосед-летчик. Я к нему и говорю: надо будет отвезти меня и эти чеки – несколько сотен килограммов – в Новгород. Но надо втихаря взлететь и прилететь куда-нибудь поближе, на какой-нибудь военный аэропорт. Там есть аэропорт – Кречевицы. В итоге грузовой самолет меня доставил на место. Надо было зайти за 10 минут до закрытия, когда все отстрелялись. Мы там специально держали одного человека, которого местные не знали. И когда все уже депонировали свои деньги и стали тянуться к выходу, я зашел. Я встретился в дверях с менеджментом.

Вот так был куплен 30%-ный пакет. А дальше мы просто докупали [акции]. Нам надо было провести абсолютно законное первое собрание, правильное. Там была оппозиция против нас, но у нас был самый большой пакет.