Культура ВРН

Фронтмен «Адаптации» не только исполнил полюбившиеся слушателям песни (звучали и «Панки, хой!», и «Ноябрь в окно», и многие другие), но и представил книгу текстов песен «Так горит степь» и книгу своих стихов, еще не положенных на музыку, под названием «Смерть современного искусства». В процессе подготовки к концерту, под звуки доносящейся из бара музыки, нам удалось немного побеседовать с артистом.

- Интересно говорить под звуки Джимми Хендрикса. Немного сейчас людей, которые знают, кто это такой. А это был гений. Гений гитары. И когда мне было восемнадцать лет, за его записями мы ездили в Москву. Сейчас никто не поедет в Москву за Джимми Хендриксом. Потому что можно в интернете набрать, и все.

- Общество поменялось, возникли другие вопросы. В частности, проблема потребительской культуры и запредельного гедонизма. Вы считаете, это – проблема системная или моральная?

- Не вижу в гедонизме ничего плохого. Если кто-то проповедует гедонизм как основу своего бытия, ничего плохого нет. Мы были свидетелями кучи примеров, когда гедонизм даёт путь интересным вещам, возникновению поэзии, фильмов. Но я понимаю твой вопрос. Ты имеешь в виду гедонизм в плохом смысле. Если я решу наслаждаться жизнью и стать супергедонистом, никто мне не помешает и ничто. Поэтому не стоит вешать ярлыки на молодое поколение, что они гедонисты.


- Давайте поговорим про ваши книги «Так горит степь» и «Смерть современного искусства». Что вы понимаете под современным искусством? И почему – смерть? Оно умирает?

- Смерть современного искусства – тут столько заморочек… Был такой случай, наш гитарист и барабанщик из группы ехали как-то в поезде из Алма-Аты в Актюбинск, разговорились с женщинами-казашками, соседками по купе. Одна из них сказала так: «Мне бабушка говорила, что конец света скоро, когда воду будут покупать, и времени ни на что не будет хватать». И вот, времени не хватает, и воду покупаем. Мы – свидетели конца света, конца времен, конца искусства.
Я верю, что там (Ермен показал наверх) что-то есть. Но, я считаю, для общения с чем-то высшим посредники не нужны. Они пытаются рассказать, как там и что, но сами не в курсе.

- Искусство умрет. Что будет дальше?

- Я абсолютно не парюсь по поводу того, что будет дальше. Одно то, что дальше – есть, уже хорошо. Вот у меня сын младший, и он поет Виктора Цоя: «Мы потеряли невинность в боях за любовь». Ему семь лет, он не понимает, о чём это, но понимает, что это – правильно. Мы должны дать дорогу молодым.

- Расскажите про панк-движение в Казахстане. Вы стояли у истоков?

- Я не стоял у истоков никакого движения, просто в девяностые годы, когда весь этот бардак случился, у нас получилось что-то сделать. Меня сейчас по ошибке называют основателем чего-то. Я – не основатель. Я хочу, чтобы людям жилось хорошо, вот и всё.

- Что подтолкнуло вас к созданию музыки и песен? На что вы опирались в начале творческого пути?

- Я просто жил как жил. Мой дед, очень уважаемый человек, назвал меня в честь репрессированного казахского поэта. Власти сочли, что он опасен, и его просто убили. И вот, я тоже пишу стихи.

- Что означает ваше имя?

- Ермен? Ер – «мужчина», мен – это «я». Я – мужчина. И знаешь, что интересно? Я никогда, ни разу не встретил своего тезку.

- В девяностые многие музыканты выступали на концертах в поддержку политических деятелей. Если бы вас сейчас пригласили участвовать в подобном мероприятии, вы бы пошли? Под чьими знаменами?

- Как ты представляешь себе, на концерте какого политика мы бы смотрелись нормально?
Я думаю, что такого нет. Ни за кого мы никогда не будем играть. Ни за кого! Потому что я это не люблю. Мне противно. «Адаптацию» любят почему? Потому что мы искренние. Я не могу взять и просто продать свои идеи ради какого-то человека, который ломится в политику.


- Вы выступали во Франции и в Германии в анархических коммунах. За анархию пошли бы?

- Анархического лидера не может быть в этой стране. Единственный анархический лидер, который здесь был, и который пытался что-то сделать, это батька Махно.

- Чем французские анархисты отличаются от наших?

- Они готовы умирать за идею. Они готовы сидеть в тюрьмах ради анархии.

- Получается, в более благополучной и сытой Франции их люди, которые живут более обеспеченно по сравнению с нами, готовы умирать за идею?

- Я видел людей, которые готовы. И я говорю о том, что основная мысль учения анархистов, какими бы они ни были, как бы их не представляли – чтобы никто никого не убивал. Если ты в это врубаешься, и говоришь: «Я под это подписываюсь», – ты враг. Если ты это пропагандируешь, ты – враг. Как нам жить? Ты говоришь разумные вещи, ты хочешь, чтобы никто никого не убивал – ты враг.