Культура ВРН

Впервые за десятки лет в литературно-художественном журнале «Знамя» (в сентябре 2015 года) была опубликована подборка стихов воронежца – поэта и драматурга Александра Романовского. Однако это событие никак не было замечено в Воронеже. Тем временем самого Романовского все больше узнают за пределами столицы Черноземья…

«Знамя» - это «Знамя»: это как художнику в Третьяковку попасть»

- Саш, как твои стихи оказались на страницах журнала «Знамя»? Литераторы заваливают рукописями издание, и многие даже уверены, что это гиблое дело...

- Меня подобрали на «Фейсбуке». Ольга Ермолаева (редактор отдела поэзии) увидела тексты на моей страничке и предложила сделать большую подборку. Причём, у неё уже были какие-то установки насчёт меня, поскольку она затребовала тексты в том числе и довольно старые. Я сделал, как мне велели: свалил всё в кучу, при этом даже какую-то старую рукопись на даче откопал. Получилось, что были напечатаны как относительно недавние стишки, так и двадцатилетней давности. То есть состав подборки — это целиком редакторское творчество. Потом выяснилось, что Ольга Ермолаева и с другими примерно так же работает.
Дело в том, что она сама поэт и знает психологию процесса. Для стихопишущего существуют только два-три последних текста. Важно только то, что вертится сейчас в голове. А всё остальное может идти даже и на выброс. В той или иной степени многие стихотворцы склонны к уничтожению написанного или небрежно к нему относятся - у кого-то это депрессивные формы принимает, а кто-то с чистой душой всё выкидывает. Но если так делать, то ничего и не будет, да? Так вот, Ольга Ермолаева, зная это отлично, планомерно исправляет ситуацию. Тем более что сам автор не обязательно адекватно оценивает написанное, а вот она оценивает адекватно.
Для меня же такой подход оптимален. Я не мыслю ни книгами, ни подборками, но только конкретными текстами (может быть, именно поэтому у меня и нет книги). Мне скучно выстраивать свои стихи по порядку, но интересно смотреть, как редактор этим занимается. И я никогда с ним не спорю. И, к тому же, тут присутствует некий азарт: какая лошадь придёт первой?

В поисках первой строчки
Я перебрал сорочки,
Влез под кровать и кресло
И отодвинул шкаф,
Окна открыл, чтоб ветру
Дать это все проверить,
И убедил пространство,
В том, что я был неправ…

Странно, когда некоторые деятели искусств говорят, дескать, я все свои произведения люблю одинаково, поскольку это мои дети. Так вот, стихи — это не дети, это мои войска.

- Зачем тебе войска?

- Любые войска - это всего лишь мужские игрушки. Я, пожалуй, пацифист. Поэтому для захвата мира использую то, что имею. (Смеётся)

- Кстати, как тебе подборка Ермолаевой, совпала с твоим представлением о поэте Романовском?

- Не совпала. И это правильно. Меня не интересует мой собственный взгляд на себя. И я не ношусь с рукописями как с писаной торбой. Пусть мои стишки живут как им вздумается, без моей помощи. Кстати, я всегда думал, что пишу без какой-то особой манеры, без какой-то цикличности... И вот именно редакторы это опровергают. У них каким-то образом всё складывается.

- Ну хорошо, а что было до «Знамени»? Жизнь до и после как-то изменилась?

- Вообще-то, публикация для писателя - это рядовое событие. Я и прежде не был обижен толстыми журналами. Но с другой стороны, «Знамя» - это «Знамя». Это как художнику в Третьяковку попасть или режиссёру «Золотую маску» получить. Впрочем, никогда не нужно на сей счёт обольщаться. Речь идёт об обычном процессе.

- Я о том, что в Воронеже тебя-то не сильно баловали публикациями местные журналы. Почему?

- В ранней юности (даже, пожалуй, в конце детства, в советские годы) я опубликовал несколько стихотворений в «Подъёме». Литконсультом в Союзе писателей работал Анатолий Ионкин, он отнёс мои первые опыты редактору отдела поэзии Станиславу Никулину, и тот отнёсся ко мне лучше, чем я заслуживал. Тогда это было для меня чрезвычайно важно. Именно в юности такие вещи имеют значение. Но потом... (Ухмыляется).

- А потом?

- А потом уже какая-то взрослая одежда становится нужна. Я потерял интерес к публикациям стихов в местной печати. А, может быть, местная печать потеряла ко мне интерес.

- Многие спешат дружить с представителями местных союзов, редакторами...

- Насчёт союзов могу сказать, что они давно уже не являются чем-то существенным в литературной жизни. Конечно, если кому-то они нужны, то пусть существуют. Я знаю, что для многих людей это моральная поддержка. Кстати, в Воронеже есть клуб поэтов «Лик» и его глава - выдающийся распространитель культуры Михаил Болгов. Это, я считаю, куда большее по значимости явление. Самые интересные воронежские поэты (Кондратий Сергеев, Сергей Попов) связаны именно с «Ликом».

- Уверена, в поэтических кругах скажут, вот воронежский поэт поднялся на Олимп. Ты вообще как относишься к географической привязке творчества?

- Не думаю, что кто-то так скажет… Насчёт географической привязки - конечно, стихи или проза часто связаны с местом, где человек живёт. Но воронежской литературы не существует. Есть русская литература как часть европейской, которая часть мировой.

«Я тень Мандельштама регулярно в переулке Швейников встречаю»

- А если бы тебя назвали воронежским поэтом?

- Я же воронежец. Я люблю наши старые улочки и даже в последние годы увлёкся этой темой. Стал фотографировать воронежские развалины.

Говорю, в центре города есть не дома — дворцы,
Триста лет назад построили отчаянные купцы,
На последние деньги, ведь каждый из них банкрот.
А теперь кирпич клеймёный клеймёная крыса жрёт.
Осторожно, здесь лужа, а здесь — так вообще атас.
Ну, короче, всё, пришли уже, проходи.
Да, а в качестве пропуска, так же, как в прошлый раз,
Покажи здешним призракам родинку на груди.
Посмотри на лепнину — в ней лица хозяйских баб,
Что стояли в нишах практически голышом,
А в конце ассамблеи к столу подавался краб,
Проливались на скатерть водочка и крюшон.
Говорю, в центре города мало осталось мест,
Где не знаешь, надеть или снять свой нательный крест,
У домов нет ни крыш, ни стёкол, в подвалах давно вода,
И повсюду болтаются тряпки и провода.
В общем, хватит нам здесь ошиваться. Пошли, сказал!
Если вниз, то, возможно, наткнёмся на старый речной вокзал.
Но ты лучше налево, в заросли проходи
И теперь уже мне покажи эту родинку на груди.
С правой стороны, на правой груди.


- Смотрю на твои фотографии и понимаю, все они попытка погрузиться в прошлое… Что ты там ищешь?

- Я как-то я заинтересовался старой воронежской архитектурой, стал коллекционировать снимки. Сначала телефоном экспонировал, потом какой-то мыльницей... И так дошёл до полного кадра. Всё это ещё и подкреплялось интересом к Мандельштаму. Думаю, что ключи от «Воронежских тетрадей» разбросаны по нашим подворотням.

- Для тебя Мандельштам знаковый автор?

- Нельзя писать стихи по-русски и не испытывать его влияние. Тем более, живя в Воронеже. С другой стороны, Мандельштам единственный поэт, под которого нельзя стилизоваться. А под любого можно.

- То есть ты не можешь назвать такого другого поэта, который был бы столь значимым для тебя?

- Нет. Есть и другие. Многие. Но я не мог бы написать под Мандельштама, а под любого другого могу. Речь не о значимости, хотя Мандельштам самый значительный поэт XX столетия.

- Потому что отразил эпоху?

- Не знаю, в какой степени поэзия отражает эпоху. Думаю, это самое значительное достижение в смысле языка.

- Ты бы хотел встретиться с Мандельштамом? Вот так, гипотетически...

- Я его тень регулярно в переулке Швейников встречаю. А вообще-то, не хотел бы. Поэт – это его стихи. Не нужно знакомиться с человеком. Впрочем, не знаю.


- Поэтический талант такая эфемерная величина. Как лично ты можешь понять, кто поэт, а кто графоман. Есть какие-то особые приметы?

- Нет никаких особых примет. Но разница очевидна. Мы не можем объяснить, чем отличается сладкое от кислого, но ведь определяем безошибочно. Хотя ради смеха, попытаюсь объяснить какие-то совсем уж простые вещи. Вот графомана, как правило, отличает концентрация на собственном «нутре». Всё прочее он считает формализмом. Впрочем, думает, что рифмовать нужно обязательно. Вот и получается у него что-то такое:

Та-та-та-та-та-та-плюх.
Та-та-та-та-та-та-плюх.

Сил хватает только до конца строки добежать. И рифмы висят, как гирьки. А вот в хорошем стишке колёсики крутятся равномерно, ничто не стопорится.

Зайдём с другой стороны. Вот любовный сюжет. Он пишет: «Я тебя люблю!» Вроде как-то не очень – нужно добавить выразительных средств. «Я тебя сильно люблю!». Опять слабовато. «Я тебя люблю как голубок голубку!». И вот он продолжает нанизывать выразительные средства на это «я люблю», придумывать метафоры, эпитеты и прочее, но получается всё скучней и скучней.

А как поступает поэт в подобном случае? Очень просто. Он пишет: «Приходи, когда стемнеет!». Не чувствоописание или мыслеизложение, а действие: «Я здесь, Инезилья, я здесь под окном!», «Приди ко мне скорее, мне страшно без тебя!», «На заре морозной, под шестой берёзой, за углом у церкви ждите, Дон Жуан!». И, кстати, действие всегда заставляет с собой считаться, и читатель это чувствует. И такие стихи всегда хочется произнести от своего имени.

Стихи больше всего похожи на танец. Я никогда не умел танцевать, стеснялся, от чего в юности страдал. И вот так в стихах у меня эта потребность компенсировалась.

«Театры — это переносчики, они разносят драматургию, как крысы разносят чуму»

- А пьесы - это нечто другое?

- В юности я пытался учиться на актёра, но не повезло — изгнали за бездарность. Я затаил обиду и решил отомстить, зайти, так сказать, с другой стороны. (Смеётся.) Но со временем выяснилось, что пьесы пишутся совсем не для сцены. И это ядовитый парадокс. Вы можете посмотреть в разных театрах хоть десять «Чаек», но, если вы не читали Чехова, это пробел в образовании. Кроме того, драматургия театру не нужна. Любой режиссёр может за неделю из каких-то кусочков слепить нечто невразумительное, и потом на афишах пишут: «Преступление и наказание», «Отцы и дети», «Мастер и Маргарита», «Котлован»… Иные режиссёры утверждают, что способны поставить вообще любой текст, любую галиматью, телефонную книгу. И это чистая правда.

— Почему же в драматическом произведении всё так приспособлено для театра? Зачем это нужно, если главная форма бытования хорошей пьесы — книга в руках читателя.

— Всё очень просто. Театры — это переносчики. Они разносят драматургию, как крысы разносят чуму. Но пьеса в голове читателя – это уже театр. В идеале, там должны быть свои кулисы, занавес, фонари и прочее. Именно в этом кайф. Я бы хотел, чтоб читатель держал в голове именно сцену. С другой стороны, я всегда пишу так, чтобы артистам было удобно играть. По крайней мере, стараюсь.


- Расскажи про свои пьесы.

- Сейчас у меня три пьесы. Две взрослые и одна детская. До сцены пока ни одна не добралась, но, думаю, это вопрос времени. К тому же, им, как правило, везёт в печати. Одну вот даже на немецкий перевели. Кстати, последнюю пьесу, детскую сказку, я писал по заказу одного заокеанского театра (П.К. – интернациональный театр в Торонто «Тheatrus»):

Королева говорила:
«День расписан поминутно.
Для порядочной принцессы
Есть порядочная цель.
Первым делом, хоть немного,
Научись играть на лютне,
А ещё – в тяжёлом платье
Танцевать падемурдель.
В платье, весом в пять кило,
Улыбайся всем назло».
- Скажешь, это ерунда?
- В общем, да.
- Ну а главное, принцесса,
Не печалься никогда.

Вроде бы, они уже начали подготовительный процесс – мелодии сочинили. Прислали – мне понравилось. Посмотрим, что дальше будет.