Культура ВРН

Открыла программу Соната Гайдна фа мажор, в интерпретации Георгия Войлочникова – тонкий, стильный, инкрустированный мелизмами трехчастный цикл, явившийся достойным прологом к восприятию всего концерта. Пианист сразу завладел вниманием зала – почти заполненным в этот обледенелый декабрьский вечер любителями фортепианной музыки, не побоявшимися ради нее покинуть свои дома даже в пресловутую пятницу, 13-е.

Свободной от всяких предрассудков – в плане устоявшегося восприятия в том числе – прозвучала знаменитая ре минорная Фантазия Моцарта: сконцентрированная в нескольких минутах история, где все взаправду – и жизнь, и смерть, и отчаяние, и надежда. Войлочников рассказывает ее без сентиментальности и тяжелого пафоса, рассказывает просто, откровенно, по-своему, безжалостно ломая привычный ход слушательской мысли «под Моцарта», предлагая такие темпы и паузы, что порой кажется – это не «наш» Моцарт. Сначала возникает ощущение «неудобства» - ждали одного, а получили совсем другое, но потом это проходит, благодаря бескомпромиссности, с которой высказывается пианист, силе убеждения, которая дает ему право на свою трактовку. Он словно разнимает Фантазию на части, как если бы нам сначала показали фрагменты картины близко, а потом отдалили полотно – и все стало целостным и понятным на расстоянии, потому что мы уже изучили детали.

Тридцатая соната Бетховена ми мажор (ор.109), открывающая финальную трилогию цикла тридцати двух сонат, еще больше приблизила «крупный план», позволяя нам услышать в исполнении Георгия Войлочникова подлинно бетховенскую силу, ощутить единение в духе, почувствовать себя частью того целого, о котором писал Кант: звездное небо над нами, нравственный закон внутри нас. Бетховена вообще мало кто умеет играть так, чтобы он перестал быть суровым композитором с портрета. Бетховен Войлочникова в Тридцатой сонате человечен в самом высоком смысле, это гуманизм высшей пробы, возвышающий каждого до уровня гения композитора. Сколько чувств, сколько чистоты вложено в первую часть! Как вдохновенно и страстно звучит вторая, навевающая воспоминания о строках Гейне:

Поначалу мне казался
Нестерпимым этот мрак;
Всё ж я вытерпел, не сдался,
Но не спрашивайте, как.

Насколько проникновенно звучат шесть вариаций третьей, обращающей наш взор внутрь себя, и каким горним светом наполнено последнее проведение темы, завершающее сонату, примиряющее со страданием, дающее надежду на спасение…

Позволив слушателям немного опомниться в антракте после такого возвышенного финала в первом отделении, Георгий Войлочников начал второе Сонатой Шуберта ми-бемоль мажор (ор.122). Для меня она стала кульминацией концерта, его откровением. Особенно поразила четвертая часть, которую некоторые пианисты исполняют как большой постскриптум, выходящий за рамки основного содержания сонаты, из-за чего она проигрывает по сравнению с остальными тремя. Войлочников, напротив, ставит ее во главу угла, это камень, на котором зиждется все здание – красивейший собор шубертовских мелодий, доходящих до самого сердца. Вообще в этой программе пианист выступает в роли скульптора, словно отсекая все лишнее от достаточно известной музыки. В его интерпретациях нет отсебятины, он сконцентрирован на тексте, сохраняя при этом индивидуальность, глубину личного высказывания.

Тем поразительнее звучит в его исполнении Брамс – семь фантазий ор. 116, цикл из каприччо и интермеццо, лишенный романтического флёра, живое воплощение духа, придающее программе целостность и масштаб.

Я уже писала, что игра Войлочникова заставляет обратиться к себе. Давно не видела такой публики, как на этом концерте, - внимательной, трепетной, разделяющей чувства пианиста, дышащей с ним в одном ритме. Казалось бы, он ничего для этого не делает специально. Его искусство – очень тонкое, элитарное по сути, понятно. Потому что оно отвечает на вопрос: что главное?

А действительно, что?


Мастерство ничего общего не имеет с возрастом (Георгию нет еще и тридцати), с жизненным опытом. Как заметил один чуткий человек, замечательный журналист и мыслитель Александр Ткаченко: зрелый мастер – не тот, кто достиг каких-то высот в профессии, а тот, кто умеет извлечь из себя возвышенное и показать это публике, сделать общим достоянием.
Этот концерт что-то изменил в нашей жизни, сделал ее лучше, осмысленнее, красивее.

Это немало. И это – главное.

Пианист назвал свою программу «Душа Австрии в музыке ее гениев», может быть, не задумываясь, о том, как эти слова отзовутся в нас, имея в виду только красоту произведений и величие авторов. А получилось так, что мы тоже вписались в контекст, сделав этот концерт неслучайным и незабываемым.

В финале зал аплодировал стоя. На бис Георгий Войлочников сыграл «Сирень» Рахманинова в авторской транскрипции. Дивная, вечная, милая каждому русскому слушателю «Сирень» напомнила в этот стылый декабрьский вечер о весне, которая не за горами. О весне, которая, несмотря ни на что, живет в каждом сердце.