Культура ВРН

Простое совпадение дат? Может, и не стоит акцентировать на этом внимание – мало ли, какие совпадения бывают. Но… Во-первых, на мой взгляд, по вкладу в российскую культуру, литературу, поэзию Пушкин и Пастернак равномасштабны, равновелики. Пушкин явил нашей культуре девятнадцатый век. Пастернак – двадцатый. Каждый из них ярко, талантливо рассказал о себе, о своём времени, о человеке, о мире, о жизни и смерти.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что и судьбы их и дух времени, в котором им пришлось творить и выживать, весьма совпадают по содержанию. По крайней мере, в плане отношений «Поэт и царь», «Поэт и генсек». И подтверждение тому – сюжетная стихотворная перекличка.

Пушкин. Стансы.

В надежде славы и добра

Гляжу вперёд я без боязни:

Начало славных дел Петра

Мрачили мятежи и казни.
……………………………… 1826

Пастернак.

Столетье с лишним – не вчера,
А сила прежняя в соблазне

В надежде славы и добра

Глядеть на вещи без боязни.
…………………………………
Но лишь сейчас сказать пора,

Величьем дня сравненье разня:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.
………………………………… 1931


Разберёмся сначала с Пушкиным. Чувство «боязни» за свою жизнь у него проявилось в этом стихотворении октября 1826 года как реакция на недавно пережитое. А вынесенная в заголовок фраза – «Бывают странные сближенья…» – записана Пушкиным в 1830 году в Болдино по поводу как раз странных событий-совпадений пятилетней давности, которые спасли ему жизнь и заставляли размышлять, задумываться о роли случая в жизни и удивляться.

А случилось вот что. Примерно 10 декабря 1825 года, устав от гнетущего одиночества, поэт решил тайно покинуть место ссылки в Михайловском и приехать в Петербург хотя бы на пару дней – повидаться с друзьями. Выехав, в первый раз он возвратился, потому что дорогу перебежал заяц. Спустя некоторое время он повторил попытку, но на его пути повстречался монах. На обе приметы существовало поверье: впереди – опасность. Поэт был весьма суеверным человеком. Он вернулся в свой дом и сел за написание «Графа Нулина». Но ведь и в самом деле: в Петербурге он оказался бы среди друзей как раз накануне их выступления против царя, а на следующее утро наверняка был бы на Сенатской площади…

…А далее началось следствие. И весьма понятно состояние ссыльного поэта, когда в Михайловское начали приходить тревожные известия. Дадим их в хронологической последовательности.

Итак, шёл 1826 год.

5 апреля. Показание в следственной комиссии декабриста М.П. Бестужева-Рюмина о том, что «рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих столько по полкам, что это нас самих удивляло».
12 апреля. В.А. Жуковский в письме сообщает, что в бумагах каждого из декабристов находятся нецензурные политические стихи Пушкина.

Июнь. Сообщение агента Бенкендорфа Локателли, где среди прочего говорится о всеобщем удивлении (выделено мной – Н.Т.), что Пушкин не привлечён по делу заговорщиков.

13 июля. Казнь пяти декабристов.
1 августа. «Записка» о «тайном и обстоятельном исследовании поведения Пушкина, произведённом в июле А.К. Бошняком, секретным агентом начальника херсонских военных поселений».

27 августа. «Высочайшая» резолюция на прошение Пушкина о привозе его в Москву «под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта».

И вот 4 сентября 1826 года, на заре, в Михайловском появляется жандармский офицер с предписанием немедля собираться для отъезда в Псков. Вечером того же дня, уже с фельдъегерем, Пушкин выезжает из Пскова в Москву для аудиенции у императора. Мы можем только гадать, что передумал дорогой склонный к самым крайним мыслям впечатлительный поэт. В подобном состоянии он уже был в апреле 1820 года, когда был вызван к генерал-губернатору Петербурга Милорадовичу для дачи показаний о политических стихах. Тогда были мысли о казни или ссылке в Сибирь. В этот раз, после всех известных событий, вероятно, тоже.

И вот Москва. Утро 8 сентября. Аудиенция у Николая I, который объявляет Пушкину об освобождении его из ссылки и о том, что он сам будет его цензором. Поручение императора – в короткий срок написать записку «О народном воспитании».
Позволю себе выразить предположение, что помилование Пушкина было политическим ходом весьма дальновидного человека, каким был на самом деле император Николай I. Помилование опального поэта, имя и вольнолюбие которого к тому времени было известно в обществе, должно было хоть как-то смягчить впечатление о нём, как жёстком диктаторе, всего два месяца назад казнившем пятерых заговорщиков… Ведь случилось так, что столь жестокие меры стали первым шагом человека, только что ставшего во главе России, а впереди были целых три десятилетия его правления.

Поручение государя о «Записке» было исполнено в срок в весьма верноподданническом духе того времени. А примерно, через месяц появляются «Стансы», стихотворение, начало которого помещено выше, как благодарность государю за помилование. Это было чертой Пушкина – эмоционально отзываться на доброе к нему отношение. А здесь не просто доброе в бытовом плане, а практически дарование жизни – вместо ссылки в Сибирь или даже смертной казни. Материалов для такого поворота дела было предостаточно, о чём уже сказано в приведённой хронике событий.

Стихотворение «Стансы» напечатано в «Московском вестнике» №1 за 1828 год. И было воспринято многими крайне негативно, как откровенная лесть в адрес царя. От Пушкина отворачиваются даже самые верные почитатели. Появляются эпиграммы. Самая злая принадлежит перу поэта и критика А.Ф. Воейкова:

Я прежде вольность проповедал,
Царей с народом звал на суд;
Но только царских щей отведал
И стал придворный лизоблюд.

Такая реакция не могла не задеть чуткую душу поэта, и ему приходится оправдываться. В самом начале 1828 года появляется стихотворение «Друзьям», в котором такие строфы:

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.
Текла в изгнаньe жизнь моя,
Влачил я с милыми разлуку,
Но он мне царственную руку
Простер — и с вами снова я.
Во мне почтил он вдохновенье,
Освободил он мысль мою,
И я ль, в сердечном умиленье,
Ему хвалы не воспою?
……………………………………

Но, конечно, Пушкин не был бы Пушкиным, если бы изменил самому себе, своей вольнолюбивой Душе, своему предназначению. И уже 28 июня 1827 года появляется документ – «Постановление общего собрания Государственного совета по делу о стихотворении «Андрей Шенье» об учреждении над Пушкиным секретного надзора». Мы знаем, что этот надзор и самая жёсткая цензура сопровождали жизнь и творчество поэта до последнего часа его жизни.


А теперь обратимся к Пастернаку. Судьба и творчество Пушкина, конечно же, его весьма интересовали. Всё, что описано выше, было, конечно, известно Борису Леонидовичу в 1931 году. По общему признанию, он уже в то время был одним из самых интеллектуальных поэтов Европы. Кстати, в том году появляется «Путеводитель по Пушкину», подготовленный группой учёных-пушкиноведов, как приложение к журналу «Красная нива» на 1931 год. Этим же годом датировано и стихотворение «Столетье с лишним – не вчера…». Пастернак невольно находит целый букет совпадений своей судьбы и своего времени с судьбой и временем Пушкина конца 1820-х – начала 1830-х годов.

В самом деле. В 1928 году Сталин становится фактическим диктатором. Начинаются массовые репрессии, связанные с насильственной коллективизацией, громкие показательные процессы с «уклонистами» разных сортов, призывы «искоренять классово чуждые элементы» и т.д. Пастернак и по происхождению, и по воспитанию относился как раз к так называемым «классово чуждым элементам». Родившийся в семье знаменитого художника и пианистки, в семье, частыми гостями в которой были Лев Толстой, Сергей Рахманинов, Александр Скрябин, Илья Репин и многие другие, столь же известные и талантливые, учившийся европейской философии в Марбурге, напитанный «с младых ногтей» мировой культурой, он не мог безучастно наблюдать, как на глазах рушилось, уничтожалось, объявлялось «вражеским» многое, что составляло естественные ценности жизни.

Вот лишь несколько фактов того времени.

1929 год.
Отстранён от руководства Всероссийским Союзом писателей Борис Пильняк, друг Бориса Пастернака – за публикацию за границей повести «Красное дерево». «У Пильняка за красными словами скрывается белая сердцевина», – писал тогда один из критиков. В 1937-м Пильняк был расстрелян. Книги его не издавались до 1975 года.

1930 год.
7 апреля. Указ о создании ГУЛАГа (Главного управления трудовых лагерей) – «для перевоспитания масс».
14 апреля. Застрелился поэт Владимир Маяковский. Некоторое время он был кумиром Бориса Пастернака как Поэт.
26 июня – 13 июля. XVI съезд ВКП(б) разгромил «правую оппозицию».
Почти весь год, как и следующий, – жестокое подавление мятежей среди крестьян в связи с политикой насильственной коллективизации.

1931 год.
Март. В СССР запрещена музыка Сергея Рахманинова. Журнал «За пролетарскую музыку» публикует постановление общего собрания педагогов и студентов Высшей музыкальной школы имени Ф. Кона (так называлась тогда Московская консерватория – Н.Т.) с требованием «прекратить исполнение и печатание творчества матёрого врага советской власти – белогвардейца Рахманинова». «Музгиз» постановляет «запретить перепечатку произведений Рахманинова, а выпущенные ноты изъять из продажи».
5 декабря. В Москве взорван Храм Христа Спасителя. До революции Пастернаки жили в доме как раз напротив Храма.

И подобные факты можно перечислять весьма долго. Поэтому естественно, что «мятежи и казни» в 1931 году у Пастернака вызывали то же чувство «боязни» за своё будущее, что и у не менее чувствительного к своей судьбе Пушкина в 1826 году.

Но вернёмся к сюжетной перекличке в стихотворении Пушкина «Стансы» и Бориса Пастернака «Столетье с лишним – не вчера…». Почему-то некоторые критики считают, что это стихотворение Пастернака посвящено Сталину, сравнивая его с пушкинским.

Мне так не кажется. Нельзя отрицать, что Пастернак живо реагировал на политические события в стране – и в октябре 1905 года, и в феврале и октябре 1917 года. Он присматривался к вождям, пытался увидеть в них путеводителей народа. Наиболее наглядный пример – его стихи «Из высокой болезни» (1923), которые начинаются словами «Но я видал Девятый съезд Советов…». Что касается стихотворения 1931 года, то оно, на мой взгляд, является диалогом с самим собой, а не обращением, тем более – посвящением, Сталину.

Пушкинское стихотворение однозначно – обращение к монарху России. Оно заканчивается обращением-наставлением императору. Сравнивая его с Петром Великим, поэт говорит:

Семейным сходством будь же горд; Во всём будь пращуру подобен: Как он, неутомим и твёрд, И памятью, как он, незлобен.

Стихотворение Пастернака всё-таки акцентирует сходство эпох, политических режимов (тот же переходной период, становление новой власти и новых порядков) и место Поэта в такой ситуации. Следует привести его целиком:

Столетье с лишним — не вчера,
А сила прежняя в соблазне
В надежде славы и добра
Глядеть на вещи без боязни.

Хотеть, в отличье от хлыща
В его существованьи кратком,
Труда со всеми сообща
И заодно с правопорядком.

И тот же тотчас же тупик
При встрече с умственною ленью,
И те же выписки из книг,
И тех же эр сопоставленье.

Но лишь сейчас сказать пора,
Величьем дня сравненья разня:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.

Итак, вперед, не трепеща
И утешаясь параллелью,
Пока ты жив, и не моща,
И о тебе не пожалели.
1931

Заключительная строфа здесь – самогипноз, самовнушение, решение принято – жить! А все же ей предшествующие – размышления о сложившейся ситуации. В целом же стихотворение – диалог поэта с самим собой. Так же, как и другие стихи этого периода – «О, знал бы я, что так бывает,/Когда пускался на дебют» (1931), «Иль я не знаю, что, в потёмки тычась,/Вовек не вышла б к свету темнота» («Борису Пильняку», 1931), «Я брошен в жизнь, в потоке дней/Катящую потоки рода,/И мне кроить свою трудней,/Чем резать ножницами воду» (из стихотворения «Пока мы по Кавказу лазаем», 1931).

Очень многие стихи Пушкина также рождены как диалог с самим собой. Но то, которое мы выбрали предметом рассмотрения, безусловно, посвящено именно императору. В отличие от подобного, по политическому сюжету, стихотворения Бориса Пастернака.

Мы рассмотрели редкий и конкретный пример преемственности эпох и талантов, поставленных в ситуацию выживания. Талантов, которые составляют линию и гордость российской культуры – от века девятнадцатого к веку двадцатому. Пушкин и Пастернак могут быть опорой и хорошим примером и в наши нелёгкие дни.