Культура ВРН

Культура Воронежа

Этот кинотеатр был задуман и рожден «специализированным». Специализировала его советская власть в лице Госкино как детский. В бурные годы перестройки и ускорения «специализация» исходила уже от широких масс благодарных зрителей – студентов, интеллектуалов всех рангов, ностальгирующих стариков и… бомжей. Ибо славилась «Юность» своей демократичностью и разнообразием репертуара. Бомжи были деликатны и весьма красноречивы. Довод «мне необходимо посмотреть этот фильм, он про меня», когда речь шла об «Амаркорде» Феллини, действовал безотказно. Посмотрев, заходили благодарить, а заодно, разжиться стаканчиком чая, хлебушком, а то и тарелкой супа. Прикормились быстро.

Утром иду на работу, вблизи кинотеатра встречаю своего славного приятеля Витю Фанайлова – статного красавца-тележурналиста (брат поэта Елены Фанайловой – Е. Д.). Стоим, треплемся. Мимо нас – утренний променад местных бомжей. У них начало трудового дня – сбор бутылок. Возле нас притормаживают, великосветски раскланиваются, преклоняя давно немытые головы: «Здравствуйте, Елена Яковлевна!» Чинно следуют дальше. Витька смотрит серьёзно, даже завистливо. После пятого приветствия задумчиво произносит: «Ну, вот и слава пришла…»


Мирная эта благодать начиналась с войны. Война ничего хорошего не сулила – противник сильный и власть имущий – ВЦСПС в лице директора Дома художественной самодеятельности профсоюзов, милейшего и обаятельного Юрия Александровича Малофеева. Завладев левым крылом здания вместе с маленьким верхним кинозалом, варяги эти не давали мне никакой возможности для киноманевров. Нашелся адвокат – молодой и горячий. Я с ужасом и отвращением включилась в долгий и нудный судебный процесс. Бились крепко, но, как говорила советская послевоенная шпана, «до первой крови». Меня подзадоривал хороший друг – Володя Клюев, в прошлом филолог, ныне – строитель. «Мы тебе такой зальчик сделаем – будуар! Потолок навесной из старых экранов… Ложи камерные… и двери!» Это слово он произносил особенно: «Двери!» Сидел флегматично, смотрел рассеянно, говорил тихо.

- Володечка, - робко спрашиваю я, - А что ты сейчас делаешь?
- Да двери, - говорит Володечка, глядя в пространство.
- Ну и как?
- Надоело.
- Что тебе надоело?
- Да двери.
- Так придумай что-нибудь.
- Уже придумал. Уеду в Израиль.
- И что же ты там будешь делать?
- Да двери.

Разговор этот меня простимулировал, и процесс мы выиграли. После решающего заседания мы с Малофеевым встретились на крыльце суда. «Достойному противнику проиграть не стыдно», - сказал он и крепко пожал мне руку. Мы стали друзьями.

Володя сдержал слово и сделал из Малого зала «Юности» ту самую «конфетку», о которой я мечтала. Дверь в большое кино была открыта. Бурным потоком хлынули в эту дверь непризнанные гении всех видов творчества, признанные мастера и просто люди, желающие приобщиться к «важнейшему из искусств».


В один прекрасный день поступило предложение из посольства Франции: «Не хотите ли организовать встречу с композитором самого Рене Клера? Он привозит ранний фильм режиссера «Соломенная шляпка» (немой) и озвучит своей музыкой в качестве тапёра. Что за вопрос! Хотим! Для меня Рене Клер был почти такой же древней знаменитостью, как братья Люмьеры. Странно, что в девяностых годах двадцатого века способен передвигаться человек, работавший с Клером. Композитора звали Раймон Алессандрини. Передвигался он быстро и энергично, щедро жестикулировал и блестел глазами. На сцене нашего новенького зала стоял допотопный инструмент – полумертвое пианино, купленное за копейки у бабули, живущей напротив «Юности». Соратник Рене Клера потрогал клавиши, приподняв крышку, заглянул внутрь и, сияя улыбкой, направился к нам, сопровождавшим его лицам. Группу поддержки я сколотила из актеров и работников французского регионального центра. При их помощи было выяснено, что композитор желает культурно отдохнуть перед сеансом и посетить местные водоемы.

То было ранней весной. Придя в смятение от планов экстравагантного француза, я поинтересовалась, не собирается ли он купаться в наших сомнительных водоемах. «О нет, - оживленно блестя глазами, сообщил мсье Алессандрини. - Я коллекционирую воду. Хобби. Ву компренэ?» Я, конечно, ни черта не компренэ, однако команду снарядили и на нескольких машинах поехали в Репное, где по заверению друзей-актеров имелись «совершенно уникальные водоёмы». Пока коллекционер вод колдовал на грязном илистом берегу с какими-то пробирками, мальчики весело и дружно приготовили шашлык.

Застолье удалось, актеры распоясались. Один из них, крупный и неуклюжий Лёня Швецов схватил гитару и запел серенаду дворняги: «Хочешь, миску оближу, хочешь, костью награжу… Гав, гав, гав, гав!» Гавкал он, встав на четвереньки перед обалдевшим Алессандрини, очень натурально. Действительно был похож на большую лохматую дворнягу.

В «Юность», тем не менее, вернулись вовремя. Зал был полон. В первом ряду с безнадежно скептическим лицом сидел председатель Союза композиторов Владимир Беляев. Погас свет. Раймон ударил по клавишам. И тут же о нем все забыли. Музыка и немое кино слились воедино. А когда через полтора часа смолк последний аккорд, зал выдохнул изумление – этот маленький смешной человек сотворил чудо у всех на глазах – оживил мертвую картинку. Были овации и цветы, было недоумение Владимира Беляева, который, внимательно оглядев наш более чем скромный инструмент, изумленно произнес: «Как это возможно? Играть на этих дровах…» И сконфуженно умолк.

Конечно, имел место банкет. С удовольствием поглощая салат «Оливье», наш гениальный гость, что называется, «молчал в тряпочку». А насытившись, прошептал что-то на ухо сидящей рядом переводчице. «Ребята, - улыбаясь сказала она, - Раймон просит еще раз спеть эту песню про собаку. Ну, где «Гав, гав, гав, гав».

Марлен Хуциев, старый Воронеж и цветы для Софьи Милькиной

Очередная культурная оказия: в наш город прибывает властитель дум всех зрителей-шестидесятников Марлен Хуциев. Самый тонкий и нежный интеллектуал советского кино. Его пригласили в качестве почетного гостя на открытие совершенно дурацкого фестиваля под названием «Народное кино». Как будто кино может быть антинародным! Мне же выпала почетная миссия развлекать милейшего Марлена Мартыновича до начала торжеств.



Первая просьба Хуциева была наивна и проста – купить шерстяные носки. Дальше – больше. Выяснилось, что в Воронеже, на улице Свободного труда некогда родилась жена Михаила Швейцера Софья Милькина. Рискну предположить, что благородный Марлен Мартынович эту женщину любил. Сейчас же он любил своего смертельно больного друга Швейцера, которому обещал найти место рождения и взросления их общей подруги. В краеведческом музее нам примерно обозначили это место. Мне стало тревожно – дорога вела прямиком к моему дому. Торжественный и чинный Марлен Мартынович нес букет цветов и рассказывал о Софье Милькиной. А я вспоминала о маленьких домишках с плодовыми деревьями, которые стояли на месте нашей нынешней «хрущобы».

Все так и оказалось. Цветы возложить было некуда. Разве что на развилку высокого вяза, который помнил те времена… Так и порешили. Маленький Хуциев и неуклюжая я долго прыгали около избранного дерева, пока к нам не подошел статный мужчина. «Подсадить?» - спросил он и, не дожидаясь ответа, схватил великого режиссера за талию и вознес к развилке дерева. Не успели мы опомниться, как благодетель исчез. С чувством выполненного долга двинулись на открытие фестиваля.

На сцене уже пели и плясали бодрые народные коллективы, а мы с Марленом Мартыновичем пребывали в сугубо лирическом настроении. Когда пришла его очередь говорить торжественные слова, Хуциев повел себя непротокольно. «Ребята, - обратился он к залу, - давайте позвоним по громкой связи режиссеру Швейцеру! Ему будет приятно». «Ребята» дружно зааплодировали. Швейцер звонка ждал, но на такую аудиторию, видимо, не рассчитывал. Узнав про дерево и цветы, послал всем привет и благодарность. Через несколько дней он умер. Мне остается только надеяться, что мы немного скрасили его последние дни.


Фортуна разворачивалась в анфас. Прелестным нежным апрелем мне выпал счастливый билет – ехать в Питер на трехнедельные курсы повышения квалификации кинодиректоров. Ехали (точнее, летели) втроем: я, директор «Пролетария» Володя Селезнев, директор одной из районных киносетей Петр Корявый. Селезнев поражал своей искусственной сухостью. Корявый – естественной веселостью и жизнелюбием. Компания сложилась.

Весьма занудные лекции о маркетинге, рекламе и изучении зрительского спроса перемежались на курсах нашими прогулками по весеннему Питеру, веселым пустым трепом и сидением в новомодных кофейнях. А иногда и организованными для провинциальных курсантов экскурсиями. В «Эрмитаж», в Пушкин, на «Ленфильм». Больше всего меня интересовала Ленинградская студия документальных фильмов – там, по непроверенным сведениям, окопался молодой гений авторского кино Александр Сокуров. В широком прокате пока побывал один его фильм – «Скорбное бесчувствие», но шуму наделал такого, что иному режиссеру хватило бы на целую жизнь.

В ЛСДФ мы отправились на пятый день пребывания в Питере. Встретил нас маленький смешной человек Владилен Иванович Кузин – директор студии. Старательно водил по музею боевой славы – комментировал блокадные снимки, объяснял специфику работы допотопных камер в условиях боевых действий и т. д. Мне надоело проявлять вежливый интерес. Приблизившись вплотную к милейшему Владилену Ивановичу, я шепнула: «А Сокуров?» Договорить не успела. «Хотите посмотреть? – Кузин резко обернулся ко мне. – Идемте».

В маленьком уютном кинозале мы смотрели только что смонтированный полнометражный фильм «Союзники» (в прокат он вышел впоследствии под названием «И ничего больше»). Я ошалела от неожиданного в неигровом кино эмоционального накала и количества многозначительных метафор. Такого я еще не видела. В слезах и соплях после титров вышла покурить. Мое землячество выкатилось следом. Зоркий Селезнев воскликнул, указуя в перспективу бесконечного коридора: «Вон Сокуров, я его узнал!»

Мы бросились вслед невысокой крепенькой фигуре. Настигли режиссера на третьем этаже и сбивчиво принялись выражать восторги. Особенно старалась я. Сокуров мне понравился – небольшой, ладный, моложавый, с татарскими скулами, жесткой шевелюрой и грустными глазами. Голос тоже был подходящий – чуть глуховатый, богато интонированный и удивительно спокойный. «А вы кто?» – задал он вполне резонный вопрос. «Мы директора кинотеатров, - не без гордости возвестил мой коллега. – А теперь еще и Ваши поклонники», - робко вставила я. «Проходите, – Сокуров распахнул дверь монтажной. – Кофе пить будем».

Мы чинно уселись на шатких табуреточках, старясь не заглядывать в смежную комнату, где священнодействовала у монитора симпатичная девушка-монтажер. Впоследствии выяснилось, что это была легендарная ныне Леда Семенова. Говорили об эмоциональном воздействии неигрового кино: факт, помноженный на мощный художественный прием. В тот день я поняла, что термин «художественное кино» вполне применим к фильму документальному. Любезный хозяин предложил нам посмотреть все свои фильмы, которые лежали на полках ЛСДФ. До широкого проката они еще долгое время дойти не могли. Несколько дней по утрам мы мчались на Крюков канал и упивались этим совершенно новым впечатлением – кино Александра Сокурова.

В Пулковском аэропорту, ожидая свой рейс, мы молчали тяжело и подавленно. Уезжать не хотелось. «Жаль, что с нами не было никого, кто мог бы отравить хотя бы один день, - сказал мрачный Селезнев. – Не так обидно было бы улетать».


P. S. Я закончила эти записки 27 августа 2009 года. В день девяностолетия Российского кино. Тридцать лет назад именно в этот день я впервые переступила порог кинотеатра «Юность» в качестве новоиспеченного педагога-организатора. Это были счастливые годы. Я их помню и люблю.
Елена Гудошникова.



Елена Яковлевна Гудошникова – одна из легендарных фигур воронежской культурной сцены. За годы ее директорства «Юность» превратилась в настоящий дом муз, главной из которых была муза кино.